— Звонил комиссар Чилерас, — раздался глухой, надломленный голос. — Они нашли еще одно место преступления. Второе за сегодня.

Последовала тяжелая пауза.

— Три трупа. Молодой парень с татуировкой на шее, а рядом — словно гротескная декорация — две женщины с зажатыми в руках платками. Их бросили в глухом переулке прямо у фонтана Треви. Патрульные сразу узнали убитых: они часто попадались во время облав в квартале красных фонарей.

Говоривший тяжело выдохнул.

— Самое паршивое, что эти ублюдки заранее слили информацию прессе и дали точные координаты. Когда полиция прибыла на место, там уже творился кромешный ад из репортеров и зевак. Теперь в расследование вмешалось высшее руководство. Просто отлично... — в голосе прозвучала горькая ирония. — В общем, нам приказано оставаться здесь.

— Станция номер восемь, — отрешенно пробормотал Маттиас, немигающим взглядом глядя в темноту. — «Иисус утешает плачущих женщин».

«Господи, мы снова опоздали. Снова не смогли их остановить», — с леденящим отчаянием подумала Алисия.

Они стояли неподвижно, скованные оцепенением. Время, казалось, застыло, превратившись в бесконечную пытку, и никто не находил в себе сил произнести хоть слово или пошевелиться.

Алисия судорожно прижала дрожащие ладони ко рту, ее плечи вздрагивали от тихого, безысходного плача.

— А какую станцию нашёл Тиссоне на предыдущем месте? — вдруг спросил Варотто, глядя на начальника.

Барбери шумно выдохнул и рассказал о маленьком деревянном кресте с именем Варотто — и о предположении Тиссоне, что комиссарио в смертельной опасности.

Когда он закончил, Варотто нервно провёл рукой по волосам. Лицо его стало белее мела.

— Чёрт… А это, вероятно, одиннадцатая станция.

Барбери широко раскрыл глаза.

— Уже одиннадцатая? Я даже не обратил внимания. Что задумали эти психопаты?

— Не знаю, но нам нужно быть готовыми: финал может наступить не через пять дней, а уже завтра.

— Если повезёт — и не этой же ночью, — добавил Маттиас.

— Что ты имеешь в виду? — дрожащим голосом спросила Алисия.

Маттиас серьёзно посмотрел на каждого по очереди и кивнул назад, на здание.

— Если это действительно одиннадцатая станция — а я уже почти не сомневаюсь, — то возможно, что двенадцатая уже осуществлена.

— Чёрт! Чёрт! — вырвалось у Варотто.

В его голосе звучала бессильная ярость. Он начал быстро ходить взад-вперёд.

— Эти мерзкие свиньи водят нас за нос, как хотят. А мы, как последние идиоты, бегаем туда-сюда, куда они нас посылают. Наверное, сейчас ржут над нами до упаду.

Он был вне себя.

— Это же действительно смешно до слёз! Пока мы, как перепуганные курицы, носимся по округе, пытаясь предотвратить массовое убийство через несколько дней, эти свиньи уже сегодня ночью вырезают всех выбранных жертв!

— Но до этого ещё не хватает двух станций! — возразил Барбери.

Это прозвучало как упрямое детское возражение — и совершенно не вязалось с его коренастой фигурой.

Алисия подошла к Варотто и обняла его за талию. Она уже выглядела спокойнее. Тихо посмотрела ему в глаза.

— Он прав. Ещё есть надежда, Даниэле. У нас ещё есть шанс.

Комиссарио издал безрадостный смешок.

— Да-да. Надежда умирает последней. В надежде я настоящий мастер.

Резким движением он высвободился из её объятий и повернулся к начальнику.

— Что дальше?

— Пойдём посмотрим, взломали ли они уже клетку.

— Я останусь здесь, — сказала Алисия. — Я не хочу видеть это снова.

Маттиас, уже сделавший несколько шагов вместе с Барбери и Варотто к зданию, остановился и обернулся к ней.

— Остаться с тобой?

Ответ не понадобился — в этот момент по песчаниковой лестнице поднялся Тиссоне, а за ним маджоре из Терни.

— Татуировка есть, — устало и раздражённо произнёс Тиссоне, не дожидаясь вопроса. — Выцветшая и вросшая, как у остальных.

— Мои люди осмотрели комнату с телефоном повнимательнее и нашли кое-что любопытное, — сказал Гаэтани, указывая на главное здание напротив. — Может, комиссарио-капо из Рима желает лично взглянуть, прежде чем мы, провинциалы, что-нибудь испортим? Криминалисты уже едут. Судмедэксперт для бедняги внизу — тоже.

— Мне никогда не придёт в голову называть ваших карабинеров провинциалами, — ответил Барбери. Он сделал паузу, посмотрел на маджоре и покачал головой. — Маджоре Гаэтани, как насчёт того, чтобы закопать топор войны? Мы все почти не спали и увидели настоящий кошмар. В таких условиях люди иногда ведут себя не так, как обычно. Давайте работать вместе. Конструктивно.

Гаэтани бросил на него нечитаемый взгляд, но кивнул.

— Ладно. Забудем.

Маттиас посмотрел маджоре в глаза и был уверен: этот лысый мужчина ничего не забудет.

Барбери поручил Тиссоне с помощью людей Гаэтани временно задержать всю охрану и допросить начальника. Что охранники знали о сцене в подвале, Барбери считал маловероятным.

Затем он вместе с Варотто, Алисией, Маттиасом и маджоре направился в главное здание.

Комната была довольно просторной — около сорока квадратных метров. Остальные спальни, мимо которых они проходили, напоминали тюремные камеры: едва хватало места на кровать, стол, стул и простой комод.

Эта комната была иной. Массивный деревянный шкаф. Тяжёлое кожаное кресло в углу. В другом углу — чугунная печь по пояс высотой, чья дымовая труба уходила в стену.

Всё выглядело так, будто помещение покинули в панической спешке: постель смята, на полу валялась мешковатая тёмно-коричневая одежда — словно сорванная с тела, — а на комоде догорали два толстых огарка свечей, отбрасывая на стены трепещущие тени.

Варотто, Маттиас, Алисия и Барбери остановились у двери и огляделись. За креслом висела небольшая картина, сразу притянувшая взгляд Маттиаса. Не отрывая от неё глаз, он медленно пересёк комнату.

— Это одна из интересных находок, о которых я говорил, — сказал Гаэтани. — Посмотрите внимательнее.

Картина изображала сцену распятия с очень необычного ракурса. Зритель словно стоял на вершине горы и смотрел сверху вниз на Иисуса в терновом венце; его крест был вбит в землю несколькими метрами ниже по склону. На заднем плане блестела сине-зелёная гладь озера, а на противоположном берегу среди пышной растительности виднелись крошечные домики.

Но более странной была фигура на меньшем кресте слева от креста Сына Божьего: из рук и ног тоже торчали массивные гвозди — и на ней была белая папская сутана.

— Странно, правда? — сказал маджоре, остановившийся за спиной Маттиаса.

— Да, — односложно ответил тот.

— У этого Лонга хватает дерзости. За такое лучше не подписываться.

Маттиас промолчал. Только теперь он заметил подпись в правом нижнем углу: A. Longa, 20 / 10 / 12 / 00.

Он мало разбирался в живописи, но был почти уверен: это имя он где-то уже слышал. Может, видел работу этого художника? Это могло быть важно. Сочетание цифр после имени вызывало то же ощущение: он точно знал, что оно означает, — но мысль упрямо не всплывала на поверхность. Скоро вспомнится, но…

Додумать он не успел.

— Маттиас, посмотри сюда, пожалуйста, — взволнованно окликнул Варотто.

Он сидел на краю кровати и держал в руках лист бумаги.

— Мои люди нашли его под кроватью, — пояснил Гаэтани. — Похоже, недавно упал — пыли сверху нет.

Маттиас взял лист и стал рассматривать. Ксерокопия старого документа с неровными краями. Текст написан на незнакомом языке. Но в глаза сразу бросился небольшой рисунок посередине — несомненное изображение той самой татуировки на затылке.

— Знаешь, на каком это языке? И насколько стар документ? — спросила Алисия, подошедшая к нему.

Маттиас заворожённо смотрел на бумагу и не мог вымолвить ни слова.

— Маттиас? — через несколько секунд позвал Варотто.

Немец слегка вздрогнул.

— Язык… Скорее всего арамейский. Возможно, иврит. Я только недавно начал заниматься древними рукописями, но склоняюсь к арамейскому. Странно вот что, — он обвёл пальцем воображаемый круг вокруг рисунка, — и рисунок, и слова вокруг него, похоже, добавлены позже.