– Совершенно верно, мистер Уэллер, – подтвердил Джоб.

– Но разве никогда не обыскивают этих камер, чтобы узнать, не спрятан ли там спирт? – спросил мистер Пиквик.

– Конечно, обыскивают, сэр, – отвечал Сэм, – но тюремщики узнают заранее и предупреждают свистунов, а потом можете свистеть сколько угодно – все равно ничего не найдете.

Тем временем Джоб постучался в дверь, которую открыл джентльмен с растрепанной шевелюрой; он запер ее, как только они вошли, и ухмыльнулся; в ответ ухмыльнулся Джоб, а также Сэм; мистер Пиквик, предполагая, что этого ждут и от него, не переставал улыбаться до конца свидания.

Джентльмен с растрепанной шевелюрой был, казалось, вполне удовлетворен такой молчаливой манерой вести дела и, достав из-под кровати плоскую глиняную флягу, вмещавшую около двух кварт, наполнил три стакана джином, с которым Джоб Троттер и Сэм расправились мастерски.

– Еще? – спросил джентльмен-свистун.

– Хватит! – ответил Джоб Троттер.

Мистер Пиквик расплатился, дверь открылась, и они вышли; растрепанный джентльмен дружески кивнул мистеру Рокеру, случайно проходившему мимо.

Затем мистер Пиквик отправился бродить по всем галереям и лестницам и еще раз обошел весь двор. Большинство обитателей тюрьмы, казалось, состояло из Майвинсов, Сменглей, священников, мясников и шулеров, встречавшихся снова, и снова, и снова. Во всех закоулках, и лучших и худших, была все та же грязь, та же суета и шум. Вся тюрьма как будто была охвачена беспокойством и тревогой, а люди толпились и шныряли, как тени в тревожном сне.

– Я видел достаточно, – сказал мистер Пиквик, бросаясь в кресло в своей маленькой камере. – У меня голова болит от этих сцен и сердце тоже болит. Отныне я буду пленником в своей собственной камере.

И мистер Пиквик твердо держался этого решения. В течение трех долгих месяцев он целыми днями сидел взаперти, выходя подышать воздухом только ночью, когда большинство его товарищей по тюрьме спали или пьянствовали в своих камерах. Его здоровье начало страдать от такого сурового заключения. Но, несмотря на непрерывные мольбы Перкера и друзей и еще более неотступные предостережения и увещания мистера Сэмюела Уэллера, он ни на йоту не изменил своего непоколебимого решения.

За неделю до конца июля на Госуэлл-стрит показался быстро катившийся наемный кабриолет, номер которого остался нам неизвестен. В него были втиснуты трое, кроме кебмена, сидевшего на собственном отдельном сиденье сбоку. Поверх фартука экипажа свисали две шали, принадлежавшие, по всей вероятности, двум маленьким сварливым на вид леди, прикрытым фартуком; между ними, сжатый как только возможно, вдвинут был джентльмен, неповоротливый и смиренный, которого резко обрывали то одна, то другая из упомянутых сварливых леди при любой его попытке сделать какое-либо замечание. Две сварливые леди и неповоротливый джентльмен давали кебмену противоречивые указания, преследующие одну общую цель, а именно: он должен был остановиться у подъезда миссис Бардл, причем неповоротливый джентльмен, явно бросая вызов сварливым леди, утверждал, что дверь зеленая, а не желтая.

– Кучер, остановитесь у дома с зеленой дверью, – сказал неповоротливый джентльмен.

– Вот несносное создание! – воскликнула одна из сварливых леди. – Кучер, остановитесь вон там, у дома с желтой дверью.

Кебмен, собиравшийся остановиться у дома с зеленой дверью, так резко дернул лошадь, что она едва не въехала задом в кабриолет, после чего он позволил ей снова опустить передние ноги на землю и затормозил.

– Ну, где же мне остановиться? – спросил кебмен. – Решайте. Я только хочу знать – где?

Спор возобновился с новым пылом, а так как лошади досаждала муха, садившаяся ей на нос, то кебмен, воспользовавшись досугом, хлестал ее по голове, руководствуясь принципом противоположных раздражений.

– Решает большинство голосов, – сказала, наконец, одна из сварливых леди. – Кучер, дом с желтой дверью!

Но когда кабриолет с шиком подъехал к дому с желтой дверью, «произведя больше шуму, чем собственный экипаж», как заметила с торжеством одна из сварливых леди, и когда кебмен соскочил, чтобы помочь дамам выйти из экипажа, маленькая круглая голова юного Томаса Бардла высунулась из окна дома с красной дверью, расположенного дальше.

– Возмутительно! – воскликнула только что упомянутая сварливая леди, бросив уничтожающий взгляд на неповоротливого джентльмена.

– Моя милая, я не виноват, – сказал неповоротливый джентльмен.

– Молчи, болван! – отрезала леди. – Кучер, к дому с красной дверью! О, если случалось когда-нибудь женщине иметь дело с грубияном, которому приятно оскорблять свою жену при каждом удобном случае в присутствии посторонних, то эта женщина – я!

– Вы бы постыдились, Редль, – сказала вторая маленькая женщина – не кто иная, как миссис Клаппинс.

– Что же я сделал? – осведомился мистер Редль.

– Молчи, болван, молчи, или я забуду, что я женщина, и поколочу тебя! – воскликнула миссис Редль.

Пока длился этот диалог, кебмен весьма позорно вел лошадь под уздцы к дому с красной дверью, которую уже открыл юный Бардл. Поистине это был недостойный и унизительный способ подъезжать к дому друзей! Рысак не подкатил бешено к подъезду, кебмен не соскочил с козел и не забарабанил в дверь, не откинул фартука в самый последний момент, дабы леди не сидели на ветру, и не передал им шалей, как это делает кучер «собственного экипажа»! Никакого шика; это было вульгарнее, чем прийти пешком.

– Ну, Томми, – сказала миссис Клаппинс, – как здоровье твоей бедной мамочки?

– Она совсем здорова, – отвечал юный Бардл. – Она готова и ждет в гостиной. И я тоже готов.

Тут юный Бардл засунул руки в карманы и начал прыгать с нижней ступеньки подъезда на тротуар и обратно.

– А еще кто-нибудь едет с нами, Томми? – спросила миссис Клаппинс, поправляя пелерину.

– Миссис Сендерс едет, – отвечал Томми. – И я тоже еду.

– Дрянной мальчишка, – пробормотала миссис Клаппинс. – Он только о себе и думает. Послушай, милый Томми…

– Что? – отозвался юный Бардл.

– Еще кто-нибудь едет, миленький? – вкрадчиво осведомилась миссис Клаппинс.

– Миссис Роджерс едет, – отвечал юный Бардл, тараща глаза.

– Как! Леди, которая сняла комнату? – воскликнула миссис Клаппинс.

Юный Бардл глубоко засунул руки в карманы и кивнул ровно тридцать пять раз, давая понять, что речь идет о леди-жилице и ни о ком другом.

– Ах, боже мой, – сказала миссис Клаппинс, – да это настоящий пикник.

– А если бы вы знали, что припрятано в буфете! – подхватил юный Бардл.

– А что там, Томми? – ласково спросила миссис Клаппинс. – Я уверена, что мне ты скажешь, Томми.

– Нет, не скажу, – возразил юный Бардл, покачав головой и снова взбираясь на нижнюю ступеньку.

– Противный ребенок! – пробормотала миссис Клаппинс. – Какой упрямый, скверный мальчишка! Ну, Томми, скажи же своей дорогой Клаппи.

– Мама запретила говорить! – ответил юный Бардл. – И мне тоже дадут, и мне тоже!

Вдохновленный такой перспективой, скороспелый ребенок с удвоенным рвением занялся своей утомительной игрой.

Вышеприведенный допрос невинного младенца происходил, пока мистер и миссис Редль и кебмен препирались из-за денег. Когда спор окончился в пользу кебмена, миссис Редль подошла нетвердыми шагами к миссис Клаппинс.

– Ах, Мэри-Энн! Что случилось? – спросила миссис Клаппинс.

– Я вся дрожу, Бетси, – отвечала миссис Редль. – Редль – не мужчина, он все взваливает на меня.

Вряд ли это было справедливо по отношению к злосчастному мистеру Редлю, ибо добрая супруга отстранила его в самом начале спора и властно приказала держать язык за зубами. Впрочем, он не имел возможности оправдаться, так как у миссис Редль обнаружились недвусмысленные симптомы приближающегося обморока. Заметив это из окна гостиной, миссис Бардл, миссис Сендерс, жилица и служанка жилицы поспешно вышли и проводили ее в дом, болтая без умолку и всемерно выражая жалость и сострадание, словно она была несчастнейшей из смертных. В гостиной ее уложили на диван, и жилица со второго этажа, сбегав к себе, вернулась с флаконом нашатырного спирта, каковой она, крепко обняв миссис Редль за шею, прижимала со всей женственной заботливостью и жалостью к ее носу до тех пор, пока эта леди, долго отбивавшаяся, не вынуждена была заявить, что чувствует себя гораздо лучше.