Такъ какъ Джекъ Доукинсъ отказался войти въ Лондонъ раньше наступленія ночи, то было уже одиннадцать часовъ, когда они подошли къ Айлингтону. Отъ Энджеля они прошли на улицу Сентъ-Джонсъ, повернули въ переулокъ, кончавшійся у Седлеръ-Уэльскаго театра, затѣмъ по Эксмоузъ-Стриту и Канписъ-Роу, прошли по небольшому двору пріюта, затѣмъ, наискось черезъ Хокдей, далѣе по Малой Сафронъ-Гиль и по Большой Сафронъ-Гиль, гдѣ Доджеръ пустился скорымъ шагомъ, рекомендуя Оливеру не отставать отъ него.
Не смотря на то, что все вниманіе Оливера было занято его проводникомъ, онъ все же не могъ удержаться отъ искушенія бросить нѣсколько взглядовъ на ту и другую сторону улицы, по которой они шли. Болѣе грязнаго и отвратительнаго мѣста онъ ни разу еще не видѣлъ. Улица была очень узкая, грязная и воздухъ въ ней былъ пропитанъ зловоніемъ. Здѣсь было вездѣ очень много маленькихъ лавочекъ, единственнымъ товаромъ которыхъ были, повидимому, только дѣти; не смотря на такой поздній часъ ночи, они то выползали изъ дверей лавочекъ, то вползали туда или во весь голосъ ревѣли внутри. Единственными торговыми учрежденіями, которыя, повидимому, процвѣтали среди этой грязи и нищеты, были трактиры, наполненные самыми безшабашными ирландцами, которые ругались, что называется во всю. Крытые проходы и дворы, то тамъ, то здѣсь идущіе въ сторону отъ главной улицы, открывали видъ на небольшое помѣщеніе, гдѣ пьяные мужчины и женщины буквально валялись въ грязи; изъ нѣкоторыхъ дверей, пробираясь осторожно, какъ тѣни, выходили какіе то люди весьма подозрительной наружности, отправляясь, по всей вѣроятности, въ какую-нибудь, далеко не безупречную экспедицію.
Оливеръ начиналъ уже подумывать, не лучше ли будетъ улизнуть оттуда, когда они подошли къ самому концу улицы. Его спутникъ схватилъ его за руку, толкнулъ въ открытую дверь дома, находившагося вблизи Фильдъ-Лена, и потащилъ его въ проходъ, затворивъ предварительно дверь за собою.
— Кто тамъ? — крикнулъ чей то голосъ въ отвѣтъ на свистъ Доджера.
— Плюмми и Слемъ! — отвѣчалъ Доджеръ.
Надо полагать, что слова эти были заранѣе условленнымъ паролемъ, такъ какъ вслѣдъ за этимъ на стѣнѣ въ противоположномъ концѣ прохода, показался слабый свѣтъ свѣчи и изъ кухни въ томъ мѣстѣ, гдѣ находилась лѣстница со сломанными перилами, выглянуло лицо мужчины.
— Васъ двое? — спросилъ онъ, вытягивая дальше руку со свѣчой, а другою рукой прикрывая глаза. — Кого ты привелъ?
— Новаго товарища, — отвѣчалъ Джекъ Доукинсъ, толкая Оливера впередъ.
— Откуда онъ?
— Изъ земли простофилей. Гдѣ Феджинъ? Наверху?
— Да, сортируетъ платки. Идите же! — мужчина скрылся за дверью, а вмѣстѣ съ нимъ и свѣча.
Оливеръ, ощупывая путъ одной рукой, а другой держа крѣпко руку товарища, съ трудомъ подымался по темной, сломанной лѣстницѣ, тогда какъ проводникъ его шелъ совершенно свободно, видимо хорошо знакомый съ этимъ домомъ. Онъ открылъ дверь задней комнаты и втащилъ туда за собою Оливера.
Стѣны и потолокъ этой комнаты были почти черные отъ долголѣтней грязи и копоти. Противъ плиты стоялъ большой столъ, на которомъ горила свѣча, стояла бутылка имбирнаго пива, двѣ или три оловянныхъ чашки, хлѣбъ, масло и тарелка. На сковородкѣ, стоящей на плитѣ, жарились сосиски; подлѣ плиты у сковородки стоялъ старый еврей; отталкивающее лицо котораго было слегка закрыто нависшими красновато-рыжими волосами. Одѣтъ онъ былъ въ сѣромъ, фланелевомъ халатѣ съ открытой впереди грудью; вниманіе его было, повидимому, раздѣлено между сковородкой и вѣшалкой, на которой висѣло множество шелковыхъ носовыхъ платковъ. Нѣсколько постелей, состоявшихъ изъ грубыхъ соломенниковъ, лежали другъ подлѣ друга на полу. Кругомъ стола сидѣли четыре или пять мальчишекъ, не старше Доджера; они курили глиняныя трубки и пили водку съ важностью, присущею подросткамъ. Всѣ они столпились вокругъ своего товарища, когда тотъ шепнулъ что то на ухо еврею, а затѣмъ всѣ повернулись и съ улыбкой смотрѣли на Оливера. То же самое сдѣлалъ и еврей.
— Это онъ самый, Феджинъ, — сказалъ Джекъ Доукинсъ, — мой другъ Оливеръ Твистъ.
Еврей засмѣялся и, отвѣсивъ низкій поклонъ Оливеру, протянулъ ему руку, выразивъ надежду, что онъ будетъ имѣть честь ближе познакомиться съ нимъ. Тогда молодые джентльмены, съ трубками окружили его, крѣпко пожимая ему руки, особенно ту, которая держала маленькій узелокъ. Одинъ молодой джентльменъ позаботился о томъ, чтобы повѣсить его шапку, другой очень обязательно засунулъ руки въ его карманы, говоря, что хочетъ самъ все вынуть изъ нихъ, чтобы онъ уже не безпокоился объ этомъ, когда будетъ ложиться спать, потому что очень усталъ. Не знаю, какъ далеко зашли бы эти любезности, не прогуляйся вилка еврея по головамъ и плечамъ этихъ крайне обязательныхъ юношей.
— Мы очень рады видѣть тебя, Оливеръ, очень рады, — сказалъ еврей. — Доджеръ, возьми сосиски и поставь кадку у огня для Оливера. Ага! ты смотришь на носовые платки… Эхъ, мой голубчикъ! Ихъ тутъ очень много, не правда-ли? Мы только что сортировали ихъ и приготовили для стирки. Вотъ и все, Олмверь, вотъ и все! Ха, ха, ха!
Послѣдняя часть спича вызвала оглушительный восторгъ со стороны подающихъ большія надежды питомцевъ веселаго стараго джентльмена. Послѣ этого всѣ принялись ужинать.
Оливеръ съѣлъ свою порцію и тогда еврей, приготовивъ въ стаканѣ смѣсь горячаго джина съ водой, приказалъ ему выпить ее залпомъ, говоря, что другой джентльменъ ждетъ своей очереди. Оливеръ сдѣлалъ, какъ ему было приказано, и вскорѣ послѣ этого почувствовалъ, что его осторожно подымаютъ и кладутъ на одинъ изъ лежащихъ на полу соломенниковъ. Спустя минуту онъ спалъ уже глубокимъ сномъ.
IX. Дальнѣйшія подробности, касающіяся веселаго стараго джентльмена и его подающихъ надежду питомцевъ
На слѣдующее утро Оливеръ проснулся поздно послѣ тяжелаго, продолжительнаго сна. Въ комнатѣ никого не было, кромѣ стараго еврея, который варилъ кофе въ кастрюлькѣ и тихонько насвистывалъ, мѣшая его желѣзной лопаткой. По временамъ онъ останавливался и прислушивался къ шуму, доносившемуся снизу; успокоившись тѣмъ, что слышалъ, онъ снова начиналъ свистѣть и мѣшать ложкой кофе.
Хотя Оливеръ и проснулся уже, тѣмъ не менѣе онъ оставался еще въ томъ состояніи между сномъ и бодрствованіемъ, когда въ теченіи цѣлыхъ пяти минутъ лежишь съ полуоткрытыми глазами и лишь наполовину сознаешь, что происходитъ кругомъ; но стоитъ только закрыть глаза и моментально погружаешься въ полное безсознательное состояніе.
Въ такомъ то состояніи находился и Оливеръ. Онъ видѣлъ еврея сквозь полуоткрытые глаза, слышалъ его тихій свистъ, ясно узнавалъ звукъ ложки, царапавшей стѣнки кастрюли, и въ то же время всѣ чувства его заняты были не имъ, а тѣми, которыхъ онъ когда либо зналъ.
Когда кофе былъ готовъ, еврей отставилъ его на край плиты и нѣсколько минутъ стоялъ въ нерѣшительности, какъ бы не зная на что употребить ему свое время. Обернувшись въ сторону Оливера, онъ взглянулъ на него и назвалъ его по имени. Мальчикъ не отвѣчалъ и крѣпко, повидимому, спалъ.
Успокоившись на этотъ счетъ, еврей подошелъ къ двери и заперъ ее на ключъ. Затѣмъ, какъ показалось Оливеру, онъ отодвинулъ какую то дощечку и изъ отверстія вынулъ небольшой ящикъ, который осторожно поставилъ на столъ. Глаза его сверкнули, когда онъ открылъ крышку и заглянулъ туда. Онъ подвинулъ старый стулъ и сѣлъ на него, а затѣмъ вынулъ изъ ящика великолѣпные золотые часы, сверкавшіе драгоцѣнными камнями.
— Ага! — сказалъ еврей, подымая кверху плечи, причемъ все лицо его освѣтилось отвратительной улыбкой. — Ловкія собаки! Ловкія! Стойкія до конца! Ничего не сказали старому пастору, гдѣ они были. Не донесли на стараго Феджина. Да и какая польза, если бы донесли! Узелъ на веревкѣ отъ этого все равно не развязался бы! Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ! Лихіе ребята! Лихіе!..
Продолжая такимъ образомъ разсуждать вслухъ, еврей спряталъ часы, и изъ того же ящичка вынулъ сначала полдюжины другихъ часовъ и разсматривалъ ихъ съ такимъ же точно удовольствіемъ какъ и первые, а затѣмъ, кольца, брошки, браслеты и множество другого матеріала, отличавшагося замѣчательной отдѣлкой. Оливеръ не имѣлъ объ этихъ вещахъ ни малѣйшаго понятія и не зналъ ихъ названія.
