Въ нѣкоторыхъ деревняхъ, гдѣ онъ проходилъ, были прибиты доски съ надписью, предостерегающей всякаго, кто вздумаетъ просятъ милостыню, что его посадятъ въ тюрьму. Это такъ пугало Оливера, что онъ спѣшилъ какъ можно скорѣе уйти изъ этихъ деревень. Тамъ, гдѣ не было такихъ досокъ, онъ останавливался подлѣ гостинницы и грустно смотрѣлъ на проходившихъ мимо него; кончалось это обыкновенно тѣмъ, что хозяйка гостинницы приказывала кому нибудь изъ проходившихъ мимо почтальоновъ прогнать страннаго мальчика, который навѣрное высматриваетъ, нельзя ли ему стянуть что нибудь. Если онъ подходилъ просить милостыни къ какой нибудь фермѣ, то въ девяти случаяхъ на десять ему угрожали тѣмъ, что на него спустятъ собаку. Если онъ заглядывалъ въ лавку, ему напоминали о полицейскомъ.

Не попадись Оливеру добросердечный сторожъ у заставы и добрая старая леди, всѣ страданія его такъ же скоро кончились бы, какъ и страданія его матери, или, говоря другими словами, его нашли бы мертвымъ на большой столичной дорогѣ. На его счастье, однако, сторожъ у заставы накормилъ его хлѣбомъ и сыромъ, а старая леди, внукъ которой потерпѣлъ крушеніе и бѣдствовалъ теперь гдѣ то далеко, сжалилась надъ бѣднымъ сиротой и дала ему то, что могла дать по своимъ средствамъ, прибавивъ къ этому ласковое и доброе слово и слезу сочувствія и сожалѣнія, что еще глубже запало въ душу Оливера, чѣмъ всѣ страданія, перенесенныя имъ до сихъ поръ.

Рано утромъ на седьмой день послѣ того, какъ Оливеръ покинулъ мѣсто своего рожденія, входилъ онъ медленно въ маленькій городокъ Барнетъ. Окна были закрыты еще ставнями, улицы пусты, ни единая душа не выходила еще, повидимому, на свою ежедневную работу. Солнце всходило уже, однако, во всемъ своемъ великолѣпіи, но свѣтъ его еще больше напомнилъ мальчику его одиночество и нищету, когда онъ сидѣлъ на приступочкѣ у дверей дома, весь покрытый пылью и съ окровавленными ногами.

Но вотъ ставни начали постепенно открываться, поднялись шторы на окнахъ и народъ задвигался по улицѣ. Нѣкоторые останавливались и съ минуту или двѣ смотрѣли на Оливера или пробѣгали поспѣшно мимо, а затѣмъ возвращались, чтобы посмотрѣть на него; на никто не помогъ ему, никто не спросилъ, что съ нимъ такое. У него не хватало духу просить милостыни и онъ продолжалъ сидѣть.

Нѣсколько времени просидѣлъ онъ такъ на приступочкѣ, удивляясь большому количеству трактировъ (въ Барнетѣ они были черезъ домъ, большіе и маленькіе), безучастно разсматривая проѣзжающія мимо кареты и думая при этомъ, какъ странно, что имъ требуется только нѣсколько часовъ, что-бы проѣхать то пространство, на которое ему потребовалась цѣлая недѣля ходьбы. Въ эту минуту вниманіе его было привлечено мальчикомъ, который прошелъ мимо него нѣсколько минутъ тому назадъ, а теперь слѣдилъ за нимъ очень внимательно съ противоположной стороны улицы. Сначала онъ не обратилъ на это вниманія, но видя, что мальчикъ по прежнему остается на томъ же мѣстѣ и не спускаетъ съ него глазъ, онъ поднялъ голову и въ свою очередь взглянулъ на него. Мальчикъ тотчасъ же перешелъ улицу и, подойдя къ Оливеру, сказалъ:

— Эй, ты, чего ты тутъ сидишь?

Мальчикъ, предложившій этотъ вопросъ нашему маленькому путнику, былъ почти однихъ съ нимъ лѣтъ, но видъ у него былъ такой странный, что Оливеръ не могъ припомнить, чтобы онъ видѣлъ что нибудь подобное. Лицо у него было самое обыкновенное, курносое, плоское, а что касается грязи, то грязнѣе этого юноши и представить себѣ ничего нельзя было; зато всѣ движенія его и манеры являлись подражаніемъ взрослому джентльмену. Онъ былъ малъ для своихъ лѣтъ, съ кривыми ногами и маленькими, острыми, непріятными глазами. Шляпа на его головѣ сидѣла такъ свободно, что могла ежеминутно свалиться съ нея, да она и свалилась бы, не будь ея владѣлецъ такъ ловокъ, что однимъ, совершенно неожиданнымъ движеніемъ головы водворялъ ее на прежнее мѣсто. Сюртукъ, надѣтый на немъ, доходилъ ему чуть ли не до пятокъ; рукава сюртука почти наполовину были завернуты наверхъ, съ тою цѣлью вѣроятно, чтобы дать ему возможность засунуть свои руки въ карманы полосатыхъ плисовыхъ брюкъ. Это былъ во всякомъ случаѣ юный джентльменъ, четырехъ футовъ, шести дюймовъ росту, напускающій на себя непомѣрную важность.

— Эй, ты! Что съ тобой?

— Я очень голоденъ и очень усталъ, — отвѣчалъ Оливеръ и глаза его наполнились слезами. — Я издалека, и вотъ уже семь дней, какъ я иду.

— Семь цѣлыхъ дней! — воскликнулъ юный джентльменъ. — О, понимаю! По распоряженію клюва, да? Но, — продолжалъ онъ, замѣтивъ удивленіе Оливера, — ты я вижу, не понимаешь, что такое клювъ, мой наивный товарищъ!

На это Оливеръ отвѣчалъ ему, что онъ всегда слышалъ, что этимъ словомъ называютъ ротъ у птицъ.

— Э-э… молодо, зелено! — воскликнулъ молодой джентльменъ. — Клювомъ называютъ судью {Beak — клювъ, но на воровскомъ языкѣ — судья, полиція.}, а когда судья прикажетъ тебѣ идти, то ты пойдешь не впередъ, а наверхъ и никогда не сойдешь опять внизъ. Былъ ты когда нибудь на мельницѣ?

— На какой мельницѣ? — спросилъ Оливеръ.

— На какой! Да на мельницѣ…. въ такой маленькой, что вертишься въ ней, какъ въ каменной кружкѣ {Jug — кувшинъ, въ просторѣчіи — тюрьма.}. И чѣмъ больше попадаются люди въ просакъ, тѣмъ лучше она мелетъ, чѣмъ меньше попадаются, тѣмъ хуже, все оттого, что рабочихъ взять негдѣ. Идемъ, однако, — продолжалъ юный джентльменъ. Ты хочешь погрызть чего-нибудь, я тоже. Бѣда только, самъ я сижу на мели теперь…. Шиллиигъ, да пенни, вотъ и все. Ну, да раздобуду какъ нибудь. Вставаи же на ноги! Такъ! Скорѣе впередъ.

Юный джентльменъ помогъ Оливеру встать на ноги и повелъ его въ находившуюся поблизости мелочную давку, гдѣ купилъ порядочный кусокъ ветчины и четырехфунтовый хлѣбъ, который онъ называлъ «четырехъ-пенсовыми отрубями». Такіе хлѣбы часто предназначаются для сохраненія ветчины отъ пыли, для чего внутри хлѣба вырѣзается кусокъ мякиша и въ образовавшуюся полость кладется ветчина. Юный джентльменъ взялъ хлѣбъ подъ мышку и направился къ небольшому трактиру; войдя туда, онъ провелъ Оливера въ заднюю комнату и приказалъ подать себѣ туда пива. Оливеръ, воспользовавшись приглашеніемъ своего новаго друга, принялся съ нескрываемымъ аппетитомъ за трапезу, во время, которой странный мальчикъ время отъ времени внимательно наблюдалъ за нимъ.

— Въ Лондонъ идешь? — спросилъ мальчикъ, когда Оливеръ кончилъ ѣсть.

— Да.

— И квартира у тебя есть?

— Нѣтъ.

— А деньги?

— Нѣтъ.

Странный мальчикъ свистнулъ и заложилъ руки въ карманъ такъ далеко, какъ только позволяли ему его рукава.

— Вы живете въ Лондонѣ? — спросилъ Оливеръ.

— Да… живу, когда бываю у себя дома, — отвѣчалъ мальчикъ. — Тебѣ, я думаю, хотѣлось бы найти такое мѣстечко, гдѣ ты могъ бы провести ночь… правда?

— Да, — отвѣчалъ Оливеръ. — Съ тѣхъ поръ, какъ я ушелъ изъ провинціи, я ни разу еще не спалъ подъ крышей.

— Ну, не три своихъ глазъ изъ-за такихъ пустяковъ, — сказалъ юный джентльменъ. — Сегодня вечеромъ я думаю быть въ Лондонѣ; я знаю тамъ одного очень почтеннаго стараго джентльмена, который дастъ тебѣ квартиру моментально и никогда платы не спроситъ… разумѣется въ томъ случаѣ, если тебя приведетъ знакомый ему джентльменъ. А не знаетъ онъ развѣ меня? О, нѣтъ! Ни капельки! Ни въ какомъ случаѣ! Разумѣется нѣтъ!

Юный джентльменъ улыбнулся, какъ бы желая показать, что въ маленькихъ отрывкахъ его фразъ заключается крайне игривая иронія, и довольный собой залпомъ докончилъ пиво.

Неожиданное предложеніе ночлега было слишкомъ соблазнительно, чтобы отказаться отъ него, тѣмъ болѣе, что непосредственно за нимъ слѣдовало увѣреніе въ томъ, что старый джентльменъ безъ сомнѣнія доставитъ Оливеру какое нибудь мѣстечко и въ самомъ непродолжительномъ времени. Это привело къ дружеской и откровенной бесѣдѣ, изъ которой Оливеръ узналъ, что друга его зовутъ Джекъ Доукинсъ и что онъ пользуется исключительнымъ расположеніемъ и покровительствомъ упомянутаго выше джентльмена.

Нельзя сказать, чтобы наружность мистера Доукинса говорила особенно въ пользу удобствъ, доставляемыхъ его патрономъ тѣмъ, которыхъ онъ бралъ подъ свое покровительство; но такъ какъ онъ говорилъ все время легкомысленно и несвязно, а затѣмъ совершенно откровенно сознался въ томъ, что товарищамъ своимъ онъ больше извѣстенъ подъ названіемъ «ловкаго Доджера {Dodger — плутъ.}», то Оливеръ рѣшилъ, что онъ, вѣроятно, очень беззаботенъ и расточителенъ, а потому благодѣтель его махнулъ на него рукой. Находясь подъ такимъ впечатлѣніемъ, онъ втайнѣ рѣшилъ, что онъ постарается какъ можно скорѣе внушить старому джентльмену хорошее мнѣніе о себѣ. Если же Доджеръ окажется неисправимымъ, въ чемъ онъ былъ почти увѣренъ, то постарается отклонить отъ себя честь дальнѣйшаго знакомства съ нимъ.