Не успѣлъ Оливеръ дать доказательство собственной и свободной дѣятельности своихъ легкихъ, какъ одѣяло, все покрытое заплатами и кое какъ брошенное на желѣзную кровать, зашевелилось и на подушкѣ слегка приподнялась голова блѣдной молодой женщины и слабый голосъ неясно произнесъ слѣдующія слова: «дайте мнѣ взглянуть на ребенка прежде, чѣмъ я умру».
Докторъ сидѣлъ въ это время у камина, то растирая ладони рукъ, то грѣя ихъ у огня. Когда молодая женщина заговорила, онъ всталъ и, подойдя къ ея кровати, сказалъ съ оттѣнкомъ гораздо большей доброты въ голосѣ, чѣмъ этого можно было ожидать отъ него:
— О, вамъ еще нечего говорить о смерти!
— Спаси, Господи, ее бѣдняжку! — сказала сидѣлка, поспѣшно пряча въ карманъ зеленую стеклянную бутылку, содержимое которой она выпила съ очевиднымъ удовольствіемъ, сидя въ углу комнаты. — Спаси, Господи, ее бѣдняжку, когда она проживетъ столько, какъ я, сэръ, и будетъ у нея штукъ тринадцать собственныхъ дѣтей, которыя всѣ умрутъ, за исключеніемъ двухъ, да и тѣ будутъ съ нею въ этомъ домѣ… Не то запоетъ она тогда, спася ее, Господи! Подумайте только, что значитъ быть матерью такого милаго малютки.
Надо полагать, что такая утѣшительная перспектива материнскаго счастья произвела надлежащее дѣйствіе. Больная опустила голову на подушку и протянула руку къ ребенку.
Докторъ положилъ ей его на руки. Холодными, блѣдными губами запечатлѣла она страстный поцѣлуй на головѣ малютки… провела рукой по его лицу… дико оглянулась… вздрогнула… откинулась навзничь и… умерла. Докторъ и сидѣлка принялись растирать ей грудь, руки и виски; но кровь остановилась навсегда.
Они говорили ей о надеждѣ и счастьѣ, но все это теперь уже стало чуждымъ для нея.
— Все кончено, миссисъ Тингомми, — сказалъ докторъ.
— Бѣдняжечка! — сказала сидѣлка, закупоривая зеленую бутылку пробкой, которая выпала на подушку, когда она подошла, чтобы взять ребенка. — Бѣдняжечка!
— Не посылайте за мной, сидѣлка, когда ребенокъ будетъ кричать, — сказалъ докторъ, натягивая на руки перчатки. — Надо полагать, онъ будетъ очень безпокойный. Дайте ему немного кашки, если есть. — Онъ надѣлъ шляпу, но на пути къ дверямъ остановился и сказалъ:- Она казалась такой здоровой дѣвушкой. Откуда она?
— Ее принесли прошлую ночь, — отвѣчала старуха, — по приказанію надзирателя. Ее нашли лежащей на улицѣ. Она шла должно быть издалека, потому что башмаки у нее совсѣмъ потрепанные. Но откуда и куда она шла, никто этого не знаетъ.
Докторъ наклонился надъ тѣломъ и поднялъ лѣвую руку.
— Старая исторія, — сказалъ онъ, качая головой;- обручальнаго кольца не видать… Эхъ!.. Спокойной ночи!..
Джентльменъ медицины поспѣшилъ на обѣдъ; сидѣлка, приложившись еще разъ къ зеленой бутылкѣ, сѣла на стулъ у камина и занялась облаченіемъ ребенка.
Какимъ чуднымъ доказательствомъ всемогущества одежды былъ юный Оливеръ Твистъ! Завернутый въ одѣяльце, которое до этой минуты было его единственной покрышкой, онъ съ одинаковымъ успѣхомъ могъ быть принятъ какъ за ребенка дворянина, такъ и за ребенка нищаго, и даже самый увѣренный въ себѣ человѣкъ съ трудомъ могъ бы опредѣлить настоящее положеніе его въ обществѣ. Теперь же, когда на него надѣли старое каленкоровое платье, пожелтѣвшее на такой же точно службѣ, онъ былъ завсегда отмѣченъ и сразу занялъ подобающее ему мѣсто — приходскаго ребенка — сироты дома призрѣнія для бѣдныхъ — жалкаго, полуголоднаго горемыки, надѣляемаго со всѣхъ сторонъ пинками и побоями, презираемаго всѣми и не пользующагося ничьимъ состраданіемъ.
Оливеръ кричалъ громко. Имѣй онъ возможность знать, что онъ сирота, предоставленный произволу церковнаго старосты и надзирателей, онъ кричалъ бы еще громче.
II. Какъ росъ Оливеръ Твистъ, его воспитаніе и впечатлѣнія
Слѣдующіе за этимъ восемь или девять лѣтъ Оливеръ былъ жертвой систематическихъ надувательствъ и невѣроятныхъ плутней. Выростили его на соскѣ. Власти дома призрѣнія для бѣдныхъ добросовѣстно донесли властямъ прихода о голодномъ и лишенномъ всего необходимаго ребенкѣ сиротѣ. Власти прихода съ полнымъ сознаніемъ своего достоинства запросили властей дома призрѣнія, нѣтъ ли у нихъ какой нибудь женщины, постоянно живущей въ ихъ «домѣ», которая могла бы доставить Оливеру Твисту утѣшеніе и пищу, въ которыхъ онъ такъ нуждается. Власти дома призрѣнія почтительно отвѣчали, что таковой у нихъ не имѣется. Въ отвѣтъ на это власти прихода рѣшили великодушно и человѣчно, что Оливеръ долженъ быть отданъ на «ферму» или, говоря другими словами, переведенъ въ отдѣленіе дома призрѣнія, находящееся отъ него всего въ трехъ миляхъ разстоянія, гдѣ помѣщалось отъ двадцати до тридцати юныхъ нарушителей законовъ о бѣдныхъ; тамъ они валялись цѣлый день на полу, не страдая отъ неудобствъ слишкомъ большого количества пищи или слишкомъ большого количества одежды, и находились подъ надзоромъ пожилой женщины, которая принимала къ себѣ этихъ нарушителей за семь съ половиной пенсовъ въ недѣлю съ каждой маленькой головки. Семь съ половиною пенсовъ въ недѣлю кругленькая сумма для ребенка; много чего можно достать за семь съ половиною пенсовъ, которыхъ совершенно достаточно для того, чтобы не переполнить желудка и тѣмъ не причинить ему нѣкоторыхъ неудобствъ. Пожилая надзирательница была женщина мудрая и опытная; она прекрасно знала, что полезно для дѣтей и съ замѣчательной предусмотрительностью дѣлала то, что полезно для нея. Такъ, на собственныя нужды она брала большую часть еженедѣльной стипендіи, вслѣдствіе чего подростающее поколѣніе прихода получало гораздо болѣе умѣренную порцію, чѣмъ та, которая предназначалась ему. Этимъ способомъ она и доказала на дѣлѣ, какой она опытный философъ и какъ тонко понимаетъ гдѣ раки зимуютъ.
Многимъ знакомъ, вѣроятно, разсказъ о другомъ опытномъ философѣ, который придумалъ теорію о томъ, будто лошадь можетъ жить безъ пищи и въ доказательство демонстрировалъ собственную свою лошадь, доведя порцію ея пищи до одной соломенки въ день; весьма возможно, что при такомъ режимѣ она достигла бы высшей степени быстроты и рѣзвости, не умри она за двадцать четыре часа до того, какъ должна была получить вмѣсто соломы уже только порцію воздуха. Къ несчастью для опытной философіи пожилой надзирательницы, подъ чье покровительство былъ отданъ Оливеръ Твистъ, такіе же результаты получались и въ примѣненіи ея собственной системы. Въ ту самую минуту, когда ребенокъ настолько уже совершенствовался, что могъ существовать при наименѣе возможной по количеству порціи наиболѣе худой по качеству пищи, онъ вдругъ (восемь съ половиною случаевъ на десять) погибалъ неожиданно или отъ голода и холода, или по недосмотру попадалъ въ огонь, или неожиданно подвергался удушенію Во всѣхъ подобныхъ случаяхъ несчастное маленькое существо переселялось въ другой лучшій міръ и соединялось тамъ съ предками, которыхъ никогда не знало.
Въ нѣкоторыхъ болѣе обыкновеннаго потрясающихъ случаяхъ собирался судъ присяжныхъ для производства слѣдствія относительно ребенка, который былъ задушенъ по недосмотру перестилавшихъ кровати или обваренъ въ то время, какъ его купали, — послѣднее случалось рѣже, ибо купанье было рѣдкимъ явленіемъ на фермѣ. Присяжные задавали при этомъ крайне неудобные вопросы, а прихожане вдобавокъ составляли возмутительный протоколъ, подъ которымъ всѣ они ставили свои подписи, но наглость такого рода обуздывалась показаніями доктора и сторожа; первый вскрывалъ обыкновенно тѣло и ничего не находилъ внутри, (что было весьма вѣроятно), а второй подъ присягой говорилъ все то, что могло успокоить приходъ и доказать его собственное самоотверженіе. На ферму, кромѣ того, являлась время отъ времени проверочная коммиссія, которая за день впередъ посылала сторожа увѣдомить о своемъ посѣщеніи. Дѣти были всегда такія миленькія и чистенькія, когда являлась коммиссія. Чего же еще нужно было людямъ!
Трудно было ожидать, поэтому, чтобы продуктомъ такой системы явилось особенно здоровое тѣло. Когда Оливеру Твисту исполнилось девять лѣтъ отъ рожденія, онъ былъ блѣденъ и худъ, малъ и тщедушенъ. Зато природа, а можетъ быть и наслѣдственность, дали ему бодрый, здоровый духъ, который могъ свободно развѣрнуться, благодаря отсутствію преобладанія надъ нимъ матеріальной стороны въ жизни заведенія, хотя послѣднее обстоятельство могло привести къ тому, чтобы девятой годовщины рожденія и совсѣмъ не было. Девятая годовщина, однако, наступила и застала Оливера въ подвалѣ съ углемъ, гдѣ онъ находился въ избранномъ обществѣ двухъ другихъ молодыхъ джентльменовъ, которые, раздѣливъ съ нимъ достаточное количество колотушекъ, были заперты туда за то, что осмѣлились предположить, будто они голодны. Не успѣла мистриссъ Меннъ, добрая леди этого дома, запереть ихъ, какъ была раздражена неожиданнымъ появленіемъ мистера Бембля, сторожа, напрасно старавшагося открыть калитку въ воротахъ.
