Лидия Петровна ахнула, будто ее ударили по щеке. Дима попытался снова взять меня за локоть:

— Остановись… они того не стоят…

— Нет, Дим. Они должны это услышать. Вы, — мой взгляд перешел с одного окаменевшего лица на другое, — вы как родители так и не узнали, что такое счастье. Счастье родительства. Вы не видели, какими прекрасными мужчинами выросли ваши сыновья. Несмотря на ваши попытки их уничтожить, как личностей. Вы не испытываете ни капли гордости за то, чего они добились. Ни грамма радости от того, что они обрели. Любовь. Настоящую. Вы просто… не знаете, что такое настоящая семья. Для вас это — контроль, долг, видимость и счеты. Вы обрекли себя на одиночество в этих стенах еще тогда, когда решили, что чувства — это стыдно, а любовь — слабость.

Я сделала шаг назад, к Диме, чувствуя, как он замер позади, весь — внимание и напряжение.

— И знаете что? Оставайтесь такими. Оставайтесь со своей злобой, своими упреками и своим вечным, вечным недовольством. Оставайтесь несчастными. До конца. Потому что это ваш выбор. А я… — я взяла Диму за руку, и на этот раз уже я сжимала его ладонь, вкладывая в это прикосновение всю силу своих слов, — а я буду ему настоящей семьей. Я уже ею стала. Потому что я люблю его. Искренне. Безоговорочно. Просто за то, что он есть. Не за то, что он что-то мне должен, или оправдывает какие-то ожидания. Просто потому что он — он. И наших детей я буду любить точно так же.

Я посмотрела на его мать в последний раз. В ее глазах уже не было презрения. Там была шоковая пустота, будто кто-то вымел оттуда весь привычный хлам.

— Считайте, что знакомство состоялось. Больше оно не понадобится.

Я развернулась и пошла к выходу. Дима, ошеломленный, машинально последовал за мной. Я сама надела пальто, сама открыла тяжелую дверь. Холодный ночной воздух ударил в лицо, смывая запах воска, старой мебели и тоски.

Мы молча сели в машину. Он завел двигатель, и только когда дом скрылся за поворотом, он съехал на обочину, выключил свет и рухнул на руль, закрыв лицо руками. Плечи его тряслись.

Я боялась, что это рыдания, но когда он поднял голову, на щеках не было слез. Было лишь потрясение и какое-то дикое, неузнаваемое облегчение.

Он долго смотрел на меня в полумраке, подсвеченный лишь светом далекого фонаря.

— Спасибо, — прошептал он хрипло.

Он взял мою руку, прижал ладонь к своей щеке. Она была горячей.

— Ты моя семья. Моя настоящая, единственная семья. И наши дети… — его голос сорвался. Он не стал продолжать. Просто потянулся и прижал меня к себе, крепко-крепко, будто боялся, что я испарюсь. — Я люблю тебя. Больше жизни.

— А я — тебя.

— А теперь поехали к настоящей семье, — сказала я.

Дима кивнул, молча ввел адрес в навигатор и завел мотор.

Я позвонила маме на громкой, предупредила, что мы уже в пути.

— Коля! Коля, неси шампанское, наши детки в гости едут! Наши детки! — услышали мы ее возбужденный голос.

«Наши детки». Это про нас с Димой. С того самого дня, как он стал моим мужем, он автоматически стал для них сыном. Тем самым, которого у них никогда не было.

Дверь распахнулась, еще до того, как мы поднялись на крыльцо. На пороге стояли мама в своем фирменном фартуке, папа — с уже откупоренной бутылкой в руке и улыбкой до ушей.

— Заходите, заходите, замерзли ведь! — мама тут же обняла меня, пахнув домашним пирогом и духами, а потом тут же привлекла к себе Диму, крепко похлопав его по спине. — Сынок, проходи. Все для тебя накрыто.

Дима смущенно улыбнулся, позволил стащить с себя куртку. Его глаза бегали по уютной кухне, по стенам, увешанным семейными фото, где наша свадебная фото уже красовался среди остальных.

Здесь царил другой воздух — теплый, густой от запаха еды и безусловного принятия.

Мы сели за стол, ломящийся от угощений. Мама то и дело подкладывала Диме самое вкусное, а папа налил всем по бокалу.

— Ну, давайте за вас, детки! За ваше счастье! — торжественно произнес папа.

Я переглянулась с Димой. Он кивнул, и я взяла слово.

— Мам, пап… Я пока не пью. Мы к вам не просто так. У нас новость. Я беременна.

Наступила секунда тишины. Потом мама ахнула, резко вскочила.

— Что?.. Родная моя! Ну, наконец-то! Я знала, что у вас все получится! Мои вы хорошие! — И она, не помня себя, бросилась ко мне, обнимая и целуя в щеки, в лоб, в макушку. — Коля, ты слышишь? Мы будем бабушкой и дедушкой!

Папа встал чуть медленнее, его глаза заблестели влагой. Он подошел, крепко, по-мужски обнял Диму, потом меня.

— Молодцы, — хрипло сказал он, и его голос дрогнул. — Такая радость…

— И это еще не все, — добавил Дима, и все взгляды устремились на него. Он взял мою руку в свою. — У нас будут близнецы.

Тут уже слезы хлынули у мамы ручьем. Она плакала открыто, счастливо, утирая лицо уголком фартука, смеясь сквозь эти слезы. Она обнимала то меня, то Диму, не зная, кого прижать крепче.

— Мои родные! Мои золотые! Господи, какое счастье! — причитала она, и папа, не сдерживаясь больше, тоже смахнул ладонью влагу с глаз.

Дима наблюдал за этой бурей эмоций, и я видела, как он меняется. Первоначальная смущенная улыбка постепенно таяла, уступая место чему-то глубокому и беззащитному.

Он смотрел на мою мать, рыдающую от счастья, на отца, который, всхлипывая, пытался снова налить шампанское дрожащими руками. И в его глазах, этих обычно таких собранных и строгих глазах, тоже проступили слезы.

— Спасибо вам, — выдохнул он наконец, обращаясь к моим родителям. — За… за все.

— Да что ты, сынок, — мама потянулась через стол, чтобы погладить его по щеке. — Ты теперь наш. Ты дома.

Он кивнул, не в силах говорить.

Да, теперь он дома. В настоящей семье, где новость о ребенке — это праздник, где слезы — это не стыдно, а любовь — это громко, щедро и без всяких условий.

КОНЕЦ.