— Нет, не припомню ничего такого, — ответил Румянцев. — Насколько известно по материалам прослушки, Ивлев, иногда раз в месяц, а иногда и чаще, читает лекции разные на базе завода «Полет» для своих друзей. Но сомневаюсь, что туда кто-то посторонний сможет проникнуть.

— Ну да, а жаль. Нас бы, между прочим, тоже этот вопрос бы заинтересовал, — нахмурился Вавилов. — Тем более с такой впечатляющей иллюстрацией излечения. Знаю я прекрасно, что такое ишиас, — продолжил Вавилов, — но никогда не слышал о том, что его можно легко вылечить при помощи какого‑то шарика. Вот как Ивлев соображает так хорошо, а? Где он эту информацию находит, которую мы, получается, игнорируем? Ладно, Олег Петрович, это не к вам, конечно, вопрос, — махнул рукой Вавилов и вздохнул.

Москва, Московский академический театр сатиры

Как‑то так вышло, что Андрея Миронова ещё в самом детстве очень заинтересовали японские самураи. Внушил ему интерес к ним сосед по подъезду — капитан дальнего плавания на пенсии, которого обожали все дети их двора.

Его корабль много плавал по азиатским странам. А дома у него был настоящий самурайский меч, к которому, конечно, детвору тянуло просто неотвратимо.

А он, пригласив к себе соседских детей, сажал их за стол, наливал им чай, ставил плошки с вареньем, которое сам закручивал у себя летом на даче, и начинал рассказывать детворе истории про свои приключения в южных морях. Ну и в том числе — про японских самураев, что когда-то жили в Японии и воевали в причудливых доспехах такими же мечами, как тот, что стоит у него на специальной подставке на тумбе.

Когда Миронову было двенадцать лет, старик умер. Но рассказы‑то его остались глубоко в памяти и Андрея Миронова, и всех тех детей в подъезде, которым он всё это рассказывал.

Миронов как‑то уже и подзабыл про это — вырос всё‑таки уже давно. Что там, казалось бы, какие‑то детские сказки?

Но когда Ивлев рассказал ему про то, что его пьесу повезут в Японию ставить на подмостках Токийского театра, у него тут же вспыхнул тот самый искренний, незамутнённый детский интерес к Японии.

А потом ещё и Боянов с Вишневским сделали ему очень интересное предложение, на которое он совсем не напрашивался.

А может, и в самом деле, — думал он, — съездить в эту самую Японию? Вряд ли когда‑нибудь ещё появится такой же шанс. Интересно же посмотреть, как в этой самурайской стране люди живут. А может быть, если повезёт, то удастся себе такой же самурайский меч купить, какой был у дяди Гриши…

Соблазн оказался слишком велик. То ли ностальгия по детству сыграла свою роль, то ли в целом скучно стало как‑то посередине зимы. Но захотелось ему съездить куда‑нибудь в абсолютно новое место, где всё точно будет совсем не так, как в Советском Союзе.

Так что Андрей Миронов подумал, что, наверное, на это предложение надо соглашаться.

Вот только он решил, что это надо обязательно согласовать со своим руководством в Театре сатиры.

Миронов терпеть не мог всякие интриги. Многие артисты были так тесно в них вовлечены, что они отнимали у них массу времени. С его точки зрения, они гораздо большего добились бы, если бы вместо этого заядлого интриганства работали над своим развитием как актёров. И сам Миронов ни в коем случае не хотел уподобляться одному из этих товарищей.

Так что да, он прекрасно знает, что сейчас не XIX век, а он не актёр крепостного театра, который не имеет права сам ничего решать за себя. Но всё же ему будет гораздо легче, если об этом его решении Плучек узнает именно от него.

Художественного руководителя Театра сатиры Миронов очень уважал. Человек он был талантливый и толковый. Работать с ним временами, конечно, было непросто, потому что он был очень требовательным. Но в плане развития актёрского потенциала Валентин Николаевич отрабатывал на все сто. Такого человека волей‑неволей будешь уважать.

Да взять ту же самую постановку «Ревизора», в которой они с Папановым играли с 1972 года. Как Плучек блестяще над ней поработал! И каким неизменным успехом у публики пользовалась эта постановка!

Москва, квартира Ивлевых

Чем мне нужно заниматься с утра, у меня никаких сомнений не было и быть не могло. Ясно, что в спецхран надо ехать, учитывая, что у меня уже закончились материалы, на основании которых можно очередной доклад делать.

Позавтракал, поиграл несколько минут с детьми, поболтал с Валентиной Никаноровной о вчерашнем дне рождения. Няня очень хвалила, как всё прошло, и восхищалась тем, что к нам смог сам Андрей Миронов заглянуть. Выразила надежду, что я смогу укрепить с ним отношения на будущее.

— Он такой блестящий актёр, Паша! Он так играет великолепно! Мы с Балдиным только за последний год на трёх его постановках были. Хорошо, что у него есть возможности билеты доставать. Кстати, Паша, будь готов к тому, что если людям станет известно, что ты с Мироновым дружишь, тебя начнут все осаждать с просьбой достать билетики на его пьесы.

Я ошалело посмотрел на Валентину Никаноровну, потом кивнул, сообразив, что так оно и есть. Мудрая женщина. Мне, к примеру, это и в голову не пришло.

— Ты уж сразу определись, Паша, будешь ли ты помогать с этим. Возможно, лучше просто сразу же начать всем отказывать, а то вряд ли тебе удобно будет самому у Миронова контрамарки выцыганивать постоянно для своих знакомых.

— Вот точно, Валентина Никаноровна, так и буду делать, — с благодарностью за мудрый совет, сказал я.

Зазвонил телефон. Подняв его, услышал голос Румянцева. «Интересно, а ему что надо?» — подумал я.

А тот, поздоровавшись, озабоченно сказал, что хочет встретиться, и желательно побыстрее. Мол, есть что срочно обсудить.

Договорились, что он через час подъедет. Правда, я тут же согласовал с ним, чтобы он меня потом подкинул до спецхрана. Румянцев никаких возражений не имел.

Договорился с ним также, чтобы он меня у продовольственного магазина, в двух минутах ходьбы от моего дома, подобрал. Учитывая, что наш разговор слушает Валентина Никаноровна, обосновал это тем, что хочу забежать туда, купить пару бутылок водки, чтобы передать с Олегом Петровичем нашему общему знакомому.

Румянцев тут же мне подыграл, сообразив, что кто‑то меня явно слушает. Ну, понятное дело, ему это не впервой.

А мне неохота была, чтобы Румянцев на своей машине меня прямо около моего дома подбирал. Буду шифроваться на всякий случай.

Подумал, что очень удачно наша встреча выходит.

Я же сам собирался его, когда на выходных об этом думал, в понедельник набрать. Правда, как‑то немножко подзабыл. Вот и намылился сразу же в спецхран ехать, а тут удачно вышло — он сам позвонил.

Италия, Сицилия

Коста, пережив очень плохую ночь, в одном из своих самых надёжных убежищ, встал с больной головой. Впрочем, он и не спал толком, всё мучился, размышляя над тем, что же ему теперь делать, влип он, конечно, по полной программе, скорее всего, крестный отец уже в курсе, что раненые боевики принадлежат ему.

Коста прекрасно понимал, что теперь всё очень серьёзно. Никто не любит неудачников, а он уже дважды потерпел серьёзную неудачу.

Да, в этот раз он ещё и фактически нарушил прямой приказ крёстного отца — забыть про этот завод. Плохо, очень плохо…

Он прикидывал разные варианты. В том числе, конечно, напрашивался и вариант немедленно сбежать из страны. Но это будет означать полный крах. Большая часть людей, конечно же, за ним не последует.

А самый главный вопрос: что делать с теми, что за ним пойдут?

Одно дело здесь, на Сицилии, когда у него всё схвачено, когда его прикрывает авторитет крёстного отца. Кто посмеет не платить ему дань? Кто посмеет взглянуть на него косо на его территории? Мало найдётся настолько неосторожных людей.

А ведь если бежишь из Сицилии, то в Италии оставаться уже нельзя. Придётся уезжать очень далеко. Коза Ностра — это не та структура, из которой можно просто выйти по собственному желанию.