Началось… Главное, выдержать казнь. Опускаю повинно глаза и молчу, сжимая руки за спиной.

– Простите… – шепчу едва слышно.

– За что ты извиняешься? – распаляется Лариса сильнее. – За неуважение к труду? За потерянное время? Или за то, что решила, будто можешь прийти без инструмента?

– Лариса Георгиевна, – поднимаю на нее глаза. – Я могу взять инструмент с кафедры. Временно…

– Конечно, все так просто. – Она недовольно поджимает губы. – Хорошо. Возьмите и возвращайтесь.

Пулей выбегаю из класса и спешу на кафедру за скрипкой. Кое-как договариваюсь и беру инструмент. Качество у них так себе, но лучше, чем ничего.

Стою в дверях с дежурной скрипкой. Она тяжелая и плохо настроенная. Внутри зала Лариса Георгиевна что-то наигрывает на пианино, задумчиво хмурясь в ноты.

– Лада Ильинична, – не поднимая глаз, произносит она. – Вы все-таки вернулись.

– Да…

– Сыграйте начало пассакалии, как договаривались.

Несколько раз глубоко вдыхаю и выдыхаю, беру в руки смычок. Пальцы дрожат, смычок скользит в ладони, но я все же пересиливаю себя и начинаю играть.

Звук рвется из корпуса скрипки глухой и тусклый. Смычок хрипит, пальцы запаздывают, мелодия спотыкается.

Лариса Георгиевна недовольно хмурится и жестом останавливает меня.

– Ты путаешь Баха с детским утренником, – высокопарно отчитывает она. – Еще раз.

Нервно веду плечами и сосредотачиваюсь на звуке, который должен получиться, но все снова идет не по плану. Чужая скрипка звучит жутко. Словно пенопластом по стеклу. И, как последняя капля, палец соскальзывает на высокой позиции. Звучит резкая фальшь, и Лариса Георгиевна болезненно морщится.

– Довольно! Мне физически больно это слушать. – Опускаю голову, скрипка в руке кажется горячей и липкой, а сердце стучит где-то в горле. – Вы позорите музыку, Острожская. Покиньте класс!

Кое-как доучиваюсь этот крайне сложный день и спешу в отделение полиции, чтобы узнать не появилась ли информация про скрипку. Без нее вся жизнь катится под откос. И дома и в академии.

– Добрый день, – обращаюсь к дежурному. – Я вчера заявление подавала об украденной скрипке…

– Забрать хотите? – хмыкает полицейский.

– Хочу узнать, есть ли какая-то информация по моему делу.

– Нет, пока ничего. – Он разводит руки в стороны, а я только вздыхаю.

Делать нечего. Придется звонить отцу. Наши отношения далеки от идеальных, но сейчас он единственный человек, кто может помочь.

Выхожу из отделения и набираю номер.

– Лада? Что-то случилось? – раздается в динамике строгий голос родителя.

– Мне нужна твоя помощь, – вздыхаю я и зажмуриваюсь. Если бабушка узнает, что я ему звонила…

– Бери такси и приезжай, поговорим, – отрезает он, а я не уверена, что готова к личной встрече. Но скрипка нужна очень…

– Хорошо, – решаюсь я. – Скоро буду.

Вокруг какие-то левые люди одеваются, шурша одеждой и звеня пряжками кожаных ремней. А мне плохо, я не понимаю, что происходит. Армия почти никогда мне не снилась. Это долбаный страшный сон! Живешь по команде других людей. Права голоса у меня тогда не было, отец решил, что я должен пройти путь «настоящего мужчины» и прочая хрень. Наверное, в этот момент между нами снова все сломалось, едва наладившись. У меня было чувство, что он опять от меня избавился, а потом я год жил с ощущением, будто меня закрыли в клетке. И нет, мне не трудно давались физические нагрузки и теория, я задыхался взаперти и от того, что со мной не считаются.

Физической подготовки хватало, пока я играл в хоккей, и еще мне нравилось ходить на рукопашный бой и стрельбы на базу к Ворону, отцу моего лучшего друга, но я не собирался делать это своей профессией!

Любой звук отдает болью в голове. Мутить начинает сильнее, пространство, кровати, выстроенные в ряд под линеечку, одинаковые тумбочки только сильнее раскачивают это состояние. Голова кружится, все кружится…

Обхватив себя руками, ломлюсь прочь, толкая кого-то плечом. Этот бред кажется мне все более натуральным.

На автомате сворачиваю налево и безошибочно попадаю в сортир. Все казармы устроены одинаково. Думать об этом не могу. Едва добегаю до унитаза, и меня выворачивает.

Как же хреново…

Болит не только голова, болит все. Мы, наверное, никогда еще столько не пили. Вчера было очень-очень много всего намешано, и сейчас самое время обещать, что я больше никогда не буду пить, особенно с такими галлюцинациями.

Встать от «белого друга» удается не сразу. Нужно проспаться нормально, проснуться в своей комнате и поржать над тем, какой бред мне приснился.

Да, точно. Я так и сделаю.

Босиком плетусь обратно в койку. Народ носится туда-сюда, снова гул голосов раздражает мой гиперчувствительный с похмелья слух.

– Это сон, просто сон, – пьяно бубню себе под нос.

Я еще не протрезвел даже, это точно глюки.

Падаю на кровать лицом в подушку. Хорошо как. Глаза закрыты, не штормит больше. Почти…

– Я не понял, для кого был приказ?! – Кто-то рвет глотку над моей головой.

Какой реальный сон…

– Авдеев, наряд вне очереди!

– Да-да, обязательно, – сонно бормочу я.

– Ты охренел, Авдеев? – снова орут на меня.

Хватают за шкирку и дергают вверх, будто я ничего не вешу, но вообще-то это неправда, у меня нормальная мышечная масса.

Вырываюсь, разворачиваюсь и смотрю в потемневшие, сощуренные от ярости глаза… кого?

Присматриваюсь к погонам.

– Оу, фак, – вырывается у меня. – Это не сон.

– Два наряда вне очереди и никаких увольнительных. Ты у меня отсюда до конца учебы не выйдешь! – угрожает целый майор.

– Как я здесь оказался? – покачиваясь, пытаюсь найти свои штаны, но вместо них на стуле лежит комплект камуфляжа.

Военное училище, что ли? Или вышка?

Где я, черт бы вас всех побрал?

– У тебя нет права задавать вопросы. Ты задерживаешь всех! Минута на то, чтобы одеться и выйти на построение, иначе весь день будешь ходить исключительно в трусах.

Майор уходит, а я в ахере сажусь обратно на кровать. В голове начинается обратный отсчет. Если это не сон, мужик сдержит слово, и надо бы одеться, только я все равно не могу ничего понять, и мне снова становится плохо.

В коридоре меня действительно ждут. Все такие подтянутые, серьезные. Вот же фак, фак и еще раз фак!

Нас ведут на завтрак. Когда я вижу, что с противным звуком шмякают мне в тарелку, снова начинает тошнить, и я бегу в туалет.

– Кто тебя отпускал? – Мне задают максимально тупой вопрос после возвращения.

– Необходимость, – развожу руками. Парни за столами тихо посмеиваются.

– Приказа не было.

– Простите, блевать по приказу не приучен… Ау, щет! – сгибаюсь пополам, получив удар под дых. – Мне надо позвонить, – рычу на прапора, который нас сюда привел. – Ты знаешь, кто мой отец?

– Знаю, – вздыхает он. – Сочувствую подполковнику Авдееву. Упустил сына.

При этих словах становится очень тоскливо. Значит, папа нашел легальный способ от меня избавиться. Супер!

Иду за стол, но к еде не притрагиваюсь. Двигаться вдруг не хочется вообще. И знаю я, что это тупые детские обиды, но…

Да нахрен его!

– Авдеев, на выход, – орет дежурный.

Какие они тут все громкие.

Выхожу из столовой. Меня провожают чуть ли не под конвоем на последний этаж. В одном из кабинетов встречаюсь с отцом. Он смотрит на меня так мрачно, будто я кого-то убил, но ведь он меня сюда затолкал.

– То, что ты устроил вчера, стало последней каплей, – ровно говорит он. – Теперь ты будешь учиться дисциплине и получать серьезную, сложную специальность здесь. Это мое окончательное решение.

– И зачем ты тогда приехал? – зло смотрю на него. – Порадоваться, что снова запер меня в клетку?

– Порадоваться, что ты здесь в безопасности, в первую очередь от самого себя. Я посмотрел камеры. Ваши пьяные гонки едва не стоили жизни женщине. Потом ты едва не свернул себе шею на повороте. Череда случайностей, Демьян. Чистое везение. Прошлой ночью я мог потерять сына дважды и не знаю, какой из вариантов страшнее: умереть в двадцать один по дурости или всю жизнь нести крест за чужую отнятую жизнь все по той же глупости. – Отец становится все мрачнее.