Разваливаюсь на диване, чувствуя, как легко во всем теле после оргазма. Чудо, что все так получилось. Выпили мы сегодня неприлично много.

Брюнетка снова поет, и теперь, когда я успокоил гормоны, могу кайфовать от слов в ее песнях. Мне нравится. Действительно нравится. В них есть эмоции, есть смысл, есть философия. Я, может, и веду себя иногда как придурок, но такие вот вещи ценить умею. Музыка со мной с детства, я гитару с собой привез и менять пока ни на что не хочу. У меня есть другой инструмент, отец дарил, я покупал, но одна гитара особенная, и если я не поступлю, то уеду путешествовать на байке и возьму с собой именно ее.

В какой-то момент понимаю, что пить на сегодня точно хватит. Домой пора, проспаться и решить проблемы, которые мы создали сегодня. Зевнув, поднимаюсь с дивана и тут же падаю обратно. Свят и Юго пьяно ржут. Показываю им средний палец и шарю по карманам в поисках телефона. Придется вызывать такси и эвакуатор. Свой байк бросать у клуба я не собираюсь.

Брюнетка со своей группой ушла со сцены. По башке снова долбит электронной музыкой. От нее начинает адски тошнить, но я не планирую повторять подвиг Свята.

Сначала заказываю эвакуатор, а следом второй транспорт, с шашечками, для нас всех.

Через полчаса, подкалывая друг друга, пытаемся устроиться в машине. Мне кажется, таксист уже не рад, что принял заказ. Повелся на адреса, указанные в «доставке».

– Мля-а-а, – стонет Свят, – перебрали.

– Угу, – поддерживает Юго.

– А у меня завтра вечером тренировка, – обреченно вздыхает блондин и боец без правил.

– Хотя бы не бой, – поддерживаю его.

– Да лучше бы бой, – не соглашается Свят. – Там мобилизоваться проще, даже если не можешь, не хочешь. А тренировка… Еще и с дядей Егора. Он меня раскатает.

– Сочувствую. – Закрываю глаза, надеясь, что меня не стошнит прямо сейчас.

Сначала мы высаживаем Святослава, затем везем домой Юго, и когда я остаюсь один, мысленно вновь возвращаюсь к брюнетке на сцене и понимаю, что ее образ с микрофоном затмил то, как она переодевалась при мне. Это шикарно от взгляда и голоса до каждого движения. Я тоже хочу на сцену, а отец… впрочем, не важно. Чего ждать от человека, который всю жизнь отдал службе? Понимания? Он жаждет только контроля, а я с детства хотел, чтобы у меня был отец, и когда попал к нему, думал, все будет круто. И местами правда круто, я люблю его в своих мыслях, но, наверное, еще не простил, и чем я становлюсь старше, тем все меньше работают его аргументы про защиту, про обеспечение семьи баблом.

В задницу все это! Я просто пьяный, вот и накрыло.

Такси освещает фарами ворота отцовского дома.

Вот, я же притащил свою пятую точку сюда, даже бухой. И рядом эвакуатор уже ждет, когда я заберу свою технику.

Кое-как загоняю мотоцикл во двор. Играю с нашей собакой. Он совсем взрослый стал, но мы все равно бесимся, упав на мокрую траву. Так он ведет себя только со мной.

– Фу, все! Фу! – смеюсь, закрывая лицо от наглого языка, решившего, что меня всенепременно надо облизать. – Я тоже тебя люблю, братишка, – сажусь и треплю добермана по холке. – На место иди, а я спать…

Захожу в дом. На первом этаже темно и тихо. В кабинете отца тоже никого нет. Хорошо, в этот раз обойдемся без нотаций.

Спотыкаясь о ступеньки, поднимаюсь на второй этаж. В меня неожиданно врезается Юми, младшая сестра жены отца, а мне… Хрен знает, кто она мне, но я тоже считаю ее младшей сестренкой. Она маленькая, хрупкая и очень сильно раненая одним ублюдком.

– Привет, – пьяно улыбаюсь, ощущая нежность к этой девочке.

– Привет, Дёма. – Ее взгляд все так же наполнен влюбленностью. На это хочется закатить глаза, потому что ответного чувства во мне нет.

Ну не надо так! Не надо тебе меня любить. Все, хватит. Не могу я тебя воспринимать как девушку. Искренне пытался пару лет назад. Не получается.

Но она не умеет скрывать свои чувства. Это всегда трудно, и больно ей сделать я не могу, отрезав все резко и категорически. Приходится терпеть.

– У тебя все хорошо? – с искренней заботой спрашиваю у Юми.

– Теперь да, – шепотом отвечает она. – Я волновалась. Мирон очень злился на тебя и сказал, ты пьяный уехал.

– Ты поэтому не спишь?

– Да. – Она пожимает плечами. – Боялась, что с тобой может что-то случиться.

– Со мной никогда ничего не случится, – обещаю ей.

– Правда? – Она смотрит на меня наивным взглядом.

– Конечно. Я никогда не лгу тебе. – И это правда. – Ложись спать. Я тоже пойду.

Придерживаясь ладонью за стену, дохожу до своей комнаты. Скидываю кроссовки и падаю плашмя поперек кровати. Все так весело кружится, меня укачивает. Нахожу точку опоры взглядом, сосредотачиваюсь на ней и наконец могу закрыть глаза.

В голове пульсирует, боль усиливается, меня тошнит все сильнее. И как последняя капля, мир вдруг взрывается громким, командным воплем:

– Рота, подъем!

Тело, натренированное на подобные команды в армии, реагирует быстрее, чем непротрезвевший мозг. Подскакиваю с кровати, меня штормит очень жестко. Глаза открываю с трудом, и мне хочется закрыть их обратно.

Какого…

Где я, мать вашу?!

Будильник врывается в сознание противной трелью. На ощупь нахожу этот раритет и прибиваю ладонью. Становится тихо, но глаза все равно не открываются. Буквально за шкирку заставляю себя сесть. Не выспалась совершенно, но пора в академию.

– Че-ерт, – стону жалобно, вспоминая об украденной скрипке, и мгновенно просыпаюсь. Меня же сожрут преподы. Хочется побиться головой о стену или уснуть и не просыпаться, пока этот треш не кончится.

– Ладушка, ты проснулась? – раздается из-за двери голос бабушки. – Завтрак на столе.

– Да, бабуль, уже встаю…

Нехотя поднимаюсь с постели и иду в ванную, чтобы привести себя в порядок. Пока чищу зубы, смотрю на свое отражение и думаю: как быть-то? Опять врать? Как бы не потонуть в этом болоте.

Пока бабушка наливает мне чай, я глажу рубашку и юбку. Мой образ, по мнению бабушки, должен быть строгим и собранным, чтобы ничего не отвлекало от музыки. Спорить бессмысленно, да и не хочется. Бабушка самый родной мне человек, и у нее больное сердце. Поэтому я не рискую лишний раз ее нервировать.

Одеваюсь, застегиваю все пуговицы до горла и расправляю невидимые складки на юбке. Волосы собираю в тугой пучок и надеваю очки. Зрение у меня так себе, и без них я чувствую себя кротом.

– Ладушка, остынет, – зовет бабушка.

– Иду, бабуль.

Последний взгляд в зеркало, приглаживаю волосы, чтобы не торчали и совершенно случайно вспоминаю вчерашних идиотов в полиции. Их гадкий спор на мои трусы. Никто не угадал. Кривая усмешка появляется на губах. Я люблю спортивное белье, качественное и удобное.

По дороге в Гнесинку думаю, что сказать про скрипку. По голове не погладят. Вера Наумовна, наш вредный завуч, вообще сожрет и не подавится. Но других вариантов нет, придется как-то выкручиваться.

Вхожу в здание, вахтерша сухо кивает в знак приветствия. Парни из духового отделения громко ржут в коридоре. Девочки с параллельного отделения стайкой проплывают мимо. Все, как всегда, только я без скрипки…

– Лада, ты идешь на аккомпанемент? – окликает меня девочка с моего курса. – Тебя Лариса Георгиевна ждет!

Прицельный в голову. Сердце уходит в пятки, а по телу пробегает дрожь.

– Иду, – вздыхаю и направляюсь к классу аккомпаниатора.

Поднимаюсь на третий этаж и вхожу в класс. Евгения уже сидит за фортепиано, а Лариса Георгиевна недовольно расхаживает из стороны в сторону. У нее очень тяжелая энергетика. Я пришла вовремя, но все равно чувствую себя опоздавшей.

– Доброе утро.

– Острожская, где инструмент? – не утруждая себя приветствием, спрашивает Кулагина.

– Я… у меня его нет с собой… – бормочу невнятно, мгновенно теряясь под напором мастера.

– Прекрасно, – наигранно хмыкает она. – Сегодня у нас разбор пассакалии. Ты собираешься играть воображаемым смычком?