Евгения уже не скрываясь смеялась, уткнувшись лицом в салфетку. Даже Ксения, обычно пугающаяся странностей Августины, не могла сдержать улыбку. Карл Густавович, глядя на своё создание, ощущал странную смесь ужаса и гордости – всё-таки она пыталась вписаться в человеческое общество, хоть и весьма своеобразным способом.

– Пожалуйста, – сказала Александра Александровна тоном, которым обычно разговаривала с самыми непонятливыми ученицами, – пойдите умойтесь. Я дам вам отдельный урок по нанесению косметики… если вы настаиваете на этом.

Августина послушно кивнула и удалилась. Когда она вернулась через десять минут, лицо было чистым, а на губах играло подобие улыбки – всё ещё неестественной, но уже гораздо более похожей на человеческую.

Вскоре Августина действительно освоила многие базовые навыки и уже не совершала таких вопиющих ошибок. Научилась есть, пить, одеваться и даже поддерживать простейшие беседы о погоде и городских новостях, хотя речь её по-прежнему отличалась странным, слишком правильным построением фраз и неожиданными аналитическими вставками.

Впрочем, случались и казусы. Однажды в аптеку зашёл поставщик лекарственных трав, старый знакомый Карла Густавовича. Августина, спустившаяся, чтобы помочь с разбором новых поступлений, решила продемонстрировать навыки приветствия. Но вместо обычного рукопожатия схватила руку поставщика, энергично потрясла её, а затем похлопала мужчину по щеке, как делают с маленькими детьми.

– Августина! – воскликнул Карл Густавович, поспешно отстраняя её от озадаченного гостя. – Прошу прощения, Павел Андреевич, моя племянница… она выросла за границей и не совсем понимает наши обычаи.

– Ничего страшного, – пробормотал тот, недоумённо потирая щёку. – Бывает… У меня вот кузен из Варшавы приезжал, так он всех мужчин в обе щеки целовал. Заграница, что с неё взять.

Несмотря на эти случайные промахи, к концу лета Августина уже могла сойти за обычную девушку при поверхностном общении. Карл Густавович, обнадёженный прогрессом, решил, что пора представить её в более широком кругу.

– Я думаю, мы могли бы устроить небольшой семейный ужин, – сказал он за завтраком в один из последних августовских дней. – Пригласить, может быть, Штольцев? Они давно не были у нас.

Александра Александровна поставила чашку на блюдце с такой силой, что фарфор жалобно звякнул.

– Только семейный, – сказала она тоном, не допускающим возражений. – Никаких гостей. Для безопасности всех присутствующих.

Взгляд, брошенный на Августину, был красноречивее любых слов. Но та, казалось, не заметила этого. Она методично намазывала масло на хлеб, стараясь сделать слой абсолютно ровным, и с отстранённым интересом наблюдала за разговором.

– Как скажете, моя дорогая, – вздохнул Карл Густавович. – Но я думаю, Августина готова к этому шагу. Она делает большие успехи.

– Несомненно, – сухо ответила жена. – Особенно в церковном пении и нанесении косметики.

Августина подняла голову от своего идеально намазанного хлеба и посмотрела на хозяйку дома серебристо-серыми глазами.

– Я стараюсь, – сказала она.

В этой простой фразе, произнесённой без всякого выражения, было что-то такое, от чего по спине Александры Александровны пробежал холодок. На мгновение ей показалось, что все под её взглядом превращаются во что-то иное, неопределённое, теряющее очертания.

Пустота, которую Августина ощущала внутри себя, не походила ни на голод, заставляющий человека искать пищу, ни на тоску, толкающую к душевной близости. Тело, созданное в подземной лаборатории Карла Густавовича, требовало чего-то иного – наполнения, которого не хватало в искусственных тканях и органах.

Она стояла у окна своей комнаты на втором этаже дома Гильбихов и смотрела во двор. Глаза улавливали то, чего не видели обычные люди.

Вечер опускался на Чистопрудный бульвар. Последние лучи августовского солнца золотили верхушки лип и зажигали стёкла в окнах соседних домов. На улице стояла тишина, какая бывает в городе между дневной суетой и ночной жизнью, – краткий миг равновесия.

Во дворе работал Илья Андреевич, чистил упряжь. Движения были размеренными – широкие плечи мерно поднимались и опускались, руки двигались по коже сбруи с уверенностью человека, тысячи раз повторявшего одни и те же действия. Кучер снял рубашку из-за вечерней духоты, и капли пота блестели на загорелой спине.

Августина наклонила голову, рассматривая работающего мужчину. Что-то изменилось в воздухе. Сначала она не поняла, что именно, но потом осознала: Илья Андреевич поднял голову и посмотрел на её окно. Он не мог видеть её за тюлевой занавеской, но словно почувствовал чей-то взгляд. И в этот момент она впервые ощутила это – желание, ставшее осязаемым.

Запах был терпким, чуть кисловатым, с нотами железа и соли. Этот аромат не улавливался обычным человеческим обонянием, но для Августины он был так же реален, как запах сирени или свежеиспечённого хлеба. Она глубоко вдохнула, позволяя ощущению заполнить лёгкие, проникнуть в кровь, распространиться по телу.

Пустота внутри на мгновение отступила. Но едва Илья Андреевич отвернулся, вернувшись к работе, аромат исчез, и пустота накатила с новой силой.

Августина отошла от окна. Серое платье с высоким воротом, которое ей подобрали из одежды дочерей Гильбиха, показалось тесным. Она расстегнула верхнюю пуговицу, глубоко вдохнула, ощущая, как внутри шевелится что-то новое – смутное, неясное, но определённо голодное.

Последние дни она замечала похожее ощущение рядом с аптекарем Трофимом Семёновичем. Уже две недели Карл Густавович позволил ей помогать в аптеке – убирать склянки, раскладывать бинты, записывать расход медикаментов. «Социализация», – говорил создатель, хотя в глубине его глаз она читала иное: страх перед тем, что он создал, желание контролировать, направлять, сдерживать. И рядом с ним она тоже ощущала этот аромат, но иной – сдержанный, приглушённый. Его вожделение было окрашено страхом и виной.

А вот от Трофима Семёновича исходили волны горячего, нетерпеливого желания всякий раз, когда она проходила мимо, случайно задевая его рукавом или наклоняясь за упавшей коробкой. Августина не сразу поняла, что происходит, но постепенно начала замечать, как тело реагирует на эти сигналы – бёдра чуть покачиваются при ходьбе, спина выгибается, подчёркивая грудь, голос становится ниже, мягче, мелодичнее.

Однажды она провела эксперимент – нарочно уронила карандаш и наклонилась подобрать его прямо перед Трофимом Семёновичем. Платье натянулось на бёдрах, обрисовывая их форму. Аптекарь не произнёс ни слова, но аромат его желания стал таким густым, что Августина почти задохнулась. Когда она выпрямилась и повернулась к нему, его лицо было пунцовым, а руки, державшие рецепт, заметно дрожали.

– Вы что-то уронили, Августина… э… простите, не знаю вашего отчества, – пробормотал он, глядя куда-то мимо неё.

– Просто Августина, – ответила она. – Без отчества.

И снова волна невидимого аромата накрыла её, заставив томительную внутреннюю пустоту отступить на несколько секунд.

С тех пор она стала наблюдать за мужчинами внимательнее. Замечала, как меняется их дыхание, когда она проходит мимо, как расширяются зрачки, как голоса становятся чуть ниже, а движения – резче, неувереннее. Их желание было для неё физически ощутимым – и единственным, что хоть ненадолго заполняло пустоту.

Даже Карл Густавович, её создатель, не был свободен от этого. Когда он думал, что она не видит, его взгляд задерживался на её шее, губах, изгибе талии. А потом он резко отворачивался, щурился, протирал очки, бормотал что-то о препаратах и инвентаризациях.

Августина вернулась к окну. Двор опустел – Илья Андреевич закончил работу и ушёл в людскую. Небо над Москвой наливалось сумеречной синевой, в которой зажигались первые звёзды. Где-то вдалеке колокола отбивали вечерню. Она не чувствовала связи ни с этим миром, ни с его ритуалами. Пустота внутри – вот что определяло её существование.