На Чистопрудном бульваре в августе 1914 года стояла особенная тишина, какая бывает только в летнем городе, когда даже листья на липах замирают от жары. Гладь пруда отражала небо без единого облачка, редкие прохожие двигались неспешно, будто время здесь текло по своим законам. Никто не мог предположить, что эта размеренность вскоре будет нарушена криками толпы, патриотическими песнями и шумом приближающейся войны, которая через несколько дней станет называться Великой.

Дом номер двенадцать ничем не отличался от соседних – каменный фасад с неоклассическими элементами, высокие окна, отражающие утреннее солнце. Только вывеска над первым этажом сообщала о том, что здесь находится «Казенная аптека военного ведомства», и придавала зданию официальность. В этот ранний час окна второго и третьего этажей были ещё закрыты тяжёлыми шторами, а в аптеке уже горел свет.

Карл Густавович Гильбих, статский советник и управляющий аптекой, прибыл на службу, как обычно, ровно в шесть тридцать утра. Спустился по внутренней лестнице со второго этажа, где располагались жилые комнаты семьи и учебное заведение супруги. За двадцать лет службы он ни разу не опоздал и не пришёл раньше положенного времени – немецкая точность въелась в его кровь вместе с запахом лекарственных трав и химических препаратов. Уходя, он бросил взгляд на дверь в конце коридора с медной табличкой «Частное учебное заведение третьего разряда для обоих полов А. А. Гильбих» – через два часа Александра Александровна начнёт принимать учеников.

Отперев дверь своим ключом, Гильбих вошёл в прохладный полумрак аптеки, вдохнул знакомый запах и прошёл в кабинет. Первым делом завёл настольные часы, сверившись с карманными, и только после этого повесил пальто и шляпу на вешалку в углу. Ритуал повторялся изо дня в день, не меняясь ни при каких обстоятельствах. В этой упорядоченности Карл Густавович находил утешение и опору – мир мог рушиться, но часы в кабинете всегда показывали точное время, а флаконы на полках стояли в алфавитном порядке по латинским названиям.

– Доброе утро, Карл Густавович, – в дверях появился молодой человек в белом халате, слегка помятом, будто надетом в спешке.

– Доброе утро, Сергей Николаевич, – ответил Гильбих, отметив про себя, что помощник, несмотря на все внушения, снова не выгладил халат. – Вы сегодня рано.

– Да, я… проснулся и не смог больше уснуть, – Тарасов нервно потёр ожог на правой ладони. – Столько разговоров о войне, указ о мобилизации зачитывали вчера на площадях…

Гильбих кивнул, не поднимая глаз от бумаг на столе. Война. Это слово отдавалось в ушах не просто медным звоном гарнизонных труб Брест-Литовской крепости, где прошло его детство, но и грохотом орудий под Шипкой, где он сам, тогда ещё подпоручик, командовал артиллерийским расчётом. Магистр фармации теперь, он когда-то носил офицерский мундир, как отец, полковник Густав Гильбих, и дед – третье поколение военных на русской службе. «Присяга важнее крови» – эти слова отца звучали особенно горько сейчас, когда Карл вздрагивал при каждом упоминании о Германии и немцах. Он машинально коснулся нагрудного кармана, где хранил Георгиевский крест, полученный за кровавую зимнюю кампанию 1877 года.

– Займитесь инвентаризацией, Сергей Николаевич, – сказал Гильбих, всё ещё не глядя на помощника. – Сегодня должна прийти партия бинтов и йода. Проверьте запас морфия – возможно, потребуется заказать дополнительно.

– Вы думаете, будет много раненых? – в голосе Тарасова прозвучало странное воодушевление.

– Я думаю, что наша задача – быть готовыми, – сухо ответил Гильбих. – Особое внимание уделите хинину. С ним уже сейчас перебои.

Когда за помощником закрылась дверь, аптекарь подошёл к окну. Бульвар начинал просыпаться. Дворники в белых фартуках подметали дорожки, молочница с бидонами устраивалась на своём обычном месте у чугунной ограды. Всё было, как всегда, и всё же что-то неуловимо изменилось. Может быть, движения людей стали более нервными?..

Гильбих вернулся к столу и раскрыл амбарную книгу – толстый том в кожаном переплёте, куда собственноручно записывал все поступления и расходы лекарственных препаратов. Каллиграфическим почерком, которым мог бы гордиться лучший гимназический учитель чистописания, вывел дату: «1 августа 1914 года». Отложив перо, провёл рукой по странице. Порядок на бумаге создавал иллюзию порядка в жизни.

В аптеке между тем начиналось движение: прибыли две помощницы, румяные девушки из фельдшерской школы, проходившие практику, и старый Силантьич, сторож и истопник, который поддерживал чистоту в торговом зале. Карл Густавович слышал приглушённые голоса, звон стеклянной посуды, шарканье веника – привычные звуки начала рабочего дня. Но сегодня даже эта размеренность не могла снять его внутреннего напряжения.

Ровно в восемь часов Гильбих вышел из кабинета для ежедневного осмотра аптеки перед открытием. Всё должно было быть безупречно: полки протёрты от пыли, склянки расставлены в идеальном порядке, весы настроены, прилавок отполирован. Управляющий медленно шёл вдоль стеллажей, вглядываясь в этикетки, проверяя, не нарушен ли алфавитный порядок, не запылилось ли стекло. Тарасов следовал за ним, готовый исправить любую неточность.

– Йод поставьте левее, после ипекакуаны, – негромко произнёс Гильбих, и помощник тут же передвинул склянку на указанное место.

– Шалфей не на своём месте.

– Сейчас исправлю, Карл Густавович.

Ритуал осмотра был прерван необычным шумом с улицы. Гильбих поднял голову и прислушался. Обычно бульвар в этот час был почти безлюден – редкие прохожие, спешащие по делам, да изредка проезжающие экипажи. Но теперь отчётливо слышались громкие голоса, пение – что-то, похожее на военный марш, исполняемый нестройным хором.

– Что там происходит? – спросил управляющий, хотя и догадывался об ответе.

Тарасов, который был выше Гильбиха на голову, привстал на цыпочки, вглядываясь в окно.

– Демонстрация, Карл Густавович. Люди с флагами идут. Поют что-то… Кажется, «Боже, Царя храни».

Гильбих нахмурился. Внутри шевельнулось неприятное чувство – тревога и стыд. Он уже слышал, что после объявления мобилизации по Москве прокатилась волна патриотических манифестаций. Вчера толпа разгромила немецкое посольство, несколько магазинов подверглись нападениям. Газеты пестрели заголовками о «германской угрозе» и «тевтонском варварстве».

– Продолжайте проверку, – сказал он Тарасову, возвращаясь к полкам, но мысли его были уже далеко.

Шум на улице нарастал. Теперь сквозь стекло можно было различить отдельные выкрики: «Ура!», «Да здравствует Россия!», «Долой немцев!» Последнее заставило Гильбиха вздрогнуть. Двадцать пять лет безупречной службы, работа на благо русской армии, воспитание дочерей в духе православия и верности престолу – и вот теперь он вдруг стал врагом только из-за фамилии и акцента.

– Сегодня будет много посетителей, приготовьтесь, – сказал он девушкам-практиканткам, которые замерли у прилавка, прислушиваясь к шуму демонстрации. – Анна Павловна, проверьте запас бинтов в задней комнате. Елизавета Сергеевна, займитесь настойкой валерианы – её запас следует пополнить.

Девушки переглянулись и поспешили исполнять распоряжения. Гильбих заметил этот взгляд – почтительность и настороженность. Так смотрели на него в последние дни многие – вроде бы по-прежнему уважая профессионализм, но с оттенком подозрительности, словно его немецкие корни могли повлиять на качество изготавливаемых лекарств.

В восемь тридцать, как положено, аптека открылась для приёма накладных. Первым вошёл офицер гвардейского полка – молодой человек с закрученными усами и блестящими глазами, взволнованный то ли бессонницей, то ли патриотическим подъёмом.

– Доброе утро, господин аптекарь! – громко произнёс он, протягивая казённый бланк. – Накладная от полкового лазарета. Потребны срочные поставки.