Нынче в поезде не замёрзнешь. Слава богу, проводники натопили. Уголь по дороге из вагонов углярок воруют. Россия не обеднеет. Шалишь! И грабили её не раз, и убивали, а она, как Ванька встань-ка, вновь всякий раз поднималась. Что ей — ведро угля!

Коля Зимний читает газету, а одним глазом с ужасом смотрит, как его товарищи — Аркашка да Федька — пьют водку. Четверть распочали. Можно, конечно, пить по-разному. Купить махонький такой пузырёк. В народе мерзавчиком зовётся. А почему? Ты им не напьешься, только языком по нёбу водку размажешь. И передёрнет тебя от сивушного запаха. Ну как — не мерзавчик? Он и есть. Другое дело — чекушка. Это уже почти полтора стакана водки. Но это если пить одному, то одной и не хватит. Поллитра — серьёзная вещь. Но — не очень надежно. Только в охоту войдешь, буфет закроют, и тогда — хоть матушку-репку пой. А вот четверть — это солидно. Стоит она на вагонном столике — душа радуется. Нацедили по полстакашка, выпили, а вроде бы в бутыли и не убыло. Спокойно можно пить. Без оглядки. Четверть — серьёзный сосуд. Правда, и цена ей по нынешним временам — серьёзная.

На закусь мужики в буфете шоколаду накупили, на какой-то остановке у бабок ведро соленых огурцов оторвали, три горбушки ржаного хлеба, несколько пластов розового сала. На большее у них фантазии не хватило. Но всё равно много денег уже истратили, из тех, что купчиха на проезд дала. Этак дело пойдёт, за какие шиши обратно поедут? Да ведь надо еще и покойника в специальный вагон определять, и за это особая плата полагается. Немалая плата, видимо. Но они наслаждаются свободой, покоем, вагонной качкой. Словно мама их в люльке качает. Да и то сказать, не старые еще. Многое впереди. В таком возрасте и беда не беда, и семь бед — один ответ. А на всякий непредвиденный случай Аркашка захватил с собой в дорогу алый чемоданный футляр. На обратном пути можно будет немножко и подработать своим законным чемоданным ремеслом, если денег не хватит.

Табачный дым, запах сивухи, бряцанье баклажки, смех. Аркашка Папафилов вместе с Федькой закусывали водку огромными ломтями сала.

— Лопай, Салов, сало! — балагурил Аркашка

— Николай Иванович! — откушайте сальца! — пригласил Федька Колю. Не потребуйте, ведь вместе в психичке страдали.

Коля сделал вид, что спит. Переживания последних дней совершенно измучили его. Он думал, мысленно оглядывался назад, пытался заглядывать в будущее, но оно было таким неясным. Хотелось верить.

Утром пошли в вагон-буфет, но оказалось, что денег почти не осталось.

— Подождите! Я вас одной тарелкой макарон всех накормлю, — шепнул приятелям Аркашка. Рассчитавшись с буфетчиком, Аркашка поставил тарелку с макаронами на столик, за которым уже сидели толстый господин и симпатичная дама. Аркашка взял одну макаронину и сунул её себе в нос, при этом он так швыркнул носом, что макаронина проскользнула через нос к нему в рот. Даму и господина стошнило, они поспешно удалились из буфета. Аркадий придвинул к себе бутылки с дорогим вином, тарелки с

колбасами, икрой и фруктами, поманил пальцем друзей:

— Садитесь, лопайте, они теперь не скоро вернутся, скорее всего, что вообще больше сюда не придут. Ишь брезгливые какие!

— Ну тебя к чёрту! — сказал Коля, еще влипнешь с тобой в историю! Коля ушел, а Федька Салов присоединился к Аркашке.

Странности прошедшего лета и осени клубились снеговыми тучами за окном. Вагон протопили плохо, даже на верхней полке было холодно. Впервые Николай уехал из родного города. До Новониколаевска за окошком мелькала тайга, похожая на томскую, а после начались бесконечные степные просторы в снежных вихрях, унылый, однообразный пейзаж. Только ветер свистел в проводах, да паровоз покрикивал дурным голосом, и на поворотах рассыпал по округе горячие искры. Иногда на откосах можно было видеть надпись: «ЗАКРОЙ ПОДДУВАЛО!»

— Закрой поддувало! — закричал Аркашка на Федьку Салова, эдак ты один всё сало сожрешь, знай, молотит…

В это самое время в Омске, в хорошем большом доме, Александр Васильевич Колчак думу думает. Вокруг него — нерусские генералы, тоже думают. Заботятся. Хотя, по правде говоря, на кой хрен нам ихняя вся забота? Ну да, им большевики не нравятся, как и адмиралу. Помогать приехали. Но генералы-то здесь, а войск-то не видно.

Далеко, далеко возле Перми с красными бандами бьётся бравый генерал Анатолий Пепеляев. Новое звание получил только что. Зовут его солдаты — брат-генерал! Доступный, простой, под честное слово красноармейцев отпускает. Скажет ему пленный, что он крестьянин простой, мобилизовали. Отпусти, сроду больше винтовку в руки не возьму! И отпускал! Но зато в бою врага не щадил.

А со своими солдатами ночевал у костра, пел на привале песни, подражал Суворову. Не зря его еще за войну с германцем Царь Николай- второй отметил личным георгиевским оружием. Убили подлые людишки царя-батюшку, а брату-генералу приходится со своими же русскими людьми воевать.

Хорошо всё продумал генерал под Пермью. По первому снегу сибирские лыжники-пепеляевцы обошли в пурге грозный крон-штадский полк, и ударили в тыл и сбоку. Погнали в полынью. Захватили мост, а затем и город. Трофеи: множество пушек, сто новеньких сияющих в машинном масле паровозов, несколько бронепоездов…

А нашим путешественникам в вагоне влажно и жарко, водка делает их веселыми, вальяжными. Всё трын-трава и море — по колено. Мелькнули ели, пихты, сосны, кедры. Ушла с неба луна. И всё на многие вёрсты вперёд укрыла своим странным темным и непрозрачным покрывалом ночь. Подождем рассвета.

В Омске поезд почему-то остановился на товарной станции. Кондукторы на недоуменные вопросы пассажиров отвечали коротко:

— Таков приказ. Быстро освобождайте вагоны!

Аркашка Папафилов и Федька Салов вышли из вагона, неся с собой остатки огурцов и опустевшую до дна четверть.

Оглядывались по сторонам, ища глазами магазин или трактир. Но ничего подобного поблизости не было. На странную станцию их привезли. Высоко на черной горе пыхтел паровоз, и казалось сейчас свалится прямо на голову приезжим. Здесь, внизу возле поезда, сновали мужики с масленками и разными инструментами, один шел вдоль состава, постукивая по колесам молотком с длинной рукояткой.

— Это — что? — спросил его Аркашка.

— Где — что?

— Ну, вокруг — вообще!

— Это — Карлушка, — отвечал чумазый работник железной дороги.

— А Колчак где?

— Ко-олчак? — иронично спросил рабочий, — вон в ту дыру лезь, будет тебе Колчак.

Все пошли через небольшой темный тоннель. Угольная пыль скрипела на зубах. Им сказали, что единственный путь с товарной станции в город — через этот тоннель.

— Дыра! Преисподняя! — ругнулся Аркашка.

— А вот и черти! — отозвался кто-то басом из темноты. Что-то замелькало во тьме. Коля взмахнул руками, почувствовав страшный удар в подбородок.

— Инвалида бьют сволочи! — послышался голос Федьки Салова, а вот я вас четвертью по окаянной башке!

— Это не чемодан! Это не чемодан, говорю, тебе, падла! Ну что рвешь? Там — пусто! — визжал Аркашка, я сам вор, пойми, к кому лезешь! — визжал Аркашка.

Хрип. Хрюк. Хряск. Лязг. Топот…

— Кастеты у них, — сказал Аркашка, — оглушили сволочи, а то бы я ни в жисть не дался. И что теперь? И документы, и деньги, всё забрали бандюки хреновы. И пальто сняли. И как же без обманного чемодана теперь жить стану?

— Ой-ой-ой! — ныл Салов, — четверть об них разбил, шинель сняли, все мои кресты с гимнастерки сорвали, даже костыль и тот унесли, теперь мне как милостыньку просить, если меня всех георгиевских крестов махом лишили? Да и вообще без шинели — холодно, простыть можно.

Салов выломал подходящую палку из старого тына, и захромал, опираясь на неё.

— Как же Савелия теперь к матушке отвезти? Без денег, безо всего? — спросил Коля.

— Как- как? — отозвался Аркашка, — сам думаю.

Они вышли на свет божий из подземелья. Редкие снежинки падали с белесых небес, и леденящий ветер завывал в проулках. Возле сквера они увидели толпу, с забора взывали огромные плакаты: