В избе у малого тусклого оконца дядька Василий насыпал в кружку синего порошка и велел Федьке:

— Шагай за попом, да сыпь этот порошок тонкой струйкой в его след! Понял! Иди!

Федька вышел из землянки. Кружка с порошком словно жгла ему руку. Он шел и шептал:

— Салфет вашей милости. Порошок! Девки летающие! Нет уж, довольно!..

Когда избушка скрылась из вида, Федька кружку с порошком кинул в Керепеть. Она с бульканьем пошла на дно. Вода в реке посинела, и тотчас бесчисленное количество рыбы всплыло вверх брюхами.

— Ух, ты! — сказал Федька! — Вот это рыбалка! Да тут на всю деревню уху можно сварить, и еще рыба останется. А только от такой ухи, того гляди, рога вырастут! А может, вырастет еще и длиннющий хвост, и копытца. Бежать надо отсюда и как можно дальше. Хотя и бежать-то мне, бедолаге, вроде уже некуда.

Когда солнечным утром из города на пароме, прозывавшемся Самолётом, в несколько приёмов через великую реку Томь переправлялся праздничный кортеж, господа и дамы говорили, что сама погода благоприятствует свадьбе.

За рекой кортеж направился в сосновый бор, к замку-даче Смирновых. Был конец мая и по краям дороги буйно цвели черемухи, рассыпая над коричневыми озерками свой щемящий аромат. Красавица-невеста сидела в автомобиле рядом с будущим тестем Иваном Васильевичем Смирновым. В её волосы были вплетены живые цветы, и сама она гляделась большим нежным цветком.

Чуть отстав от машины, мчались подрессоренные кареты и коляски с купцами, чиновниками, важнейшими томскими людьми.

— Сейчас заберём жениха, и помчимся обратно к перевозу. Какой подходящий день для свадьбы! Какая красота! И я так завидую этому Ване! — говорил граф Загорский, целуя руку, сидевшей рядом с ним в коляске Ольге Ковнацкой.

— Георгий Адамович! Нехорошо завидовать! — отвечала Ольга, — не зря же говорят в народе, — на чужой каравай, рот не разевай.

— У этой пословицы есть продолжение сказал граф, — полностью пословица звучит так: на чужой каравай рот не разевай, а лучше свой дома затевай.

— Ну так и затевали бы!

— Ах, Оля, вы же знаете, что и пекарь я никудышный и дрова сырые. Вы сыплете на мои раны соль…

Парк при деревянном замке Смирновых был полон щебетом птиц. Иван Васильевич вылез из машины, впёред водителя и распахнул дверцу перед невестой. Анастасия осторожно сошла на землю, глядя под ноги, чтобы не запачкать белых туфелек.

Но от самой калитки до крыльца дачи была положена ковровая дорожка.

— Ну, где же наш жених? — возгласил веселый Иван Васильевич, взбегая на крыльцо. Высокий лакей доложил:

— Иван Иванович легли спать поздно, и к чаю не выходили. Они, возможно, отдыхают.

— Ну так его, засоню, враз разбужу! Разве можно не встретить на пороге своё счастие?

Иван Васильевич кинулся в комнаты сына, но его нигде не было. Он потребовал, чтобы слуги обыскали замок.

— Где его экипаж?

— На месте! — доложил лакей, — и лошади все стойлах.

У старшего Смирнова засосало где-то под сердцем. Он был в ярости. Кто смеет перечить его планам?

— Ищите его, дармоеды! — закричал он на дворню. Не видели, не слышали! Человек не иголка.

Гости, недоумевая, стояли возле экипажей.

Ваню Смирнова нашли в бору неподалеку от дачи. Висок у Вани был прострелен, а мертвая рука его крепко сжимала браунинг. Слуги клялись, что выстрела не слышали. И в ужасе смотрели на разгневанного хозяина. Кто-то позвал с соседней дачи профессора Германа Иоганзена. Он еле смог втолковать взволнованной прислуге, что был он хоть и профессор, но не медик, а зоолог, а вообще-то даже и медики еще не умеют оживлять мертвых.

Смерть Вани наделала шуму в городе. Но кем-то были распущены слухи, что Ваню убили бандиты, ограбившие дачу. Именно так и объясняли лакеи, горничные и повара. Дескать, их всех связали бандиты, а Ваню утащили в бор, потом раздался выстрел. Что взяли бандиты? Прислуга говорила, что, видимо, бандиты взяли деньги, потому что маленький сейф в кабинете Вани был взломан и бюро с документами тоже вскрыто отмычкой.

Сыщики записали показания прислуги. И уехали в город. Сыщики были довольны. Теперь у них есть нужные показания. Иван Васильевич хорошо заплатил, кому надо, чтобы следствие списало гибель сына на разбойников. Конечно, не преминул он «заклеить» рты прислуге крупными ассигнациями. Но люди, есть люди. Недаром же есть пословица: «По секрету — всему свету». И вскоре весь город знал из за чего именно застрелился Ваня Смирнов.

На пышных похоронах было полгорода. Кряжистый бородач папаша Смирнов, шел за гробом, набычась, исподлобья поглядывая на людей. Несчастной Анастасии даже во дворец войти не позволили, чтобы постоять у гроба, и уж тем более на похороны не пустили, хотя она рвалась изо всех сил.

Рыдала старшая сестра Вани — Клавдия. Горе сжимало ей сердце. Но она чувствовала: что-то ей мешает по настоящему горевать. Она сама себе не могла признаться, что где-то в потаенных углах в её души теперь телепается подлое удовлетворение. Она гнала это чувство, но не могла прогнать. О Боже! Даже в такую минуту она не могла не думать о том, что теперь, когда Вани нет, она осталась единственной наследницей всех смирновских богатств. Как отец не крепок, но всё же он очень пожилой. Всё, всё скоро будет принадлежать ей. Все магазины, товары, склады, дачи. И этот шикарный дворец, который отец выстроил для своей подлой любовницы Анастасии, тоже будет принадлежать только Клавдии! Только ей! Анастасия теперь — никто! Ничтожество! Уж Клава постарается, чтобы отец отписал всё на дочку единственную и любимую.

Среди провожавших Ваню, шел следователь по особо важным делам Петр Иванович Кузичкин, хотя все в Томске думали, что он представитель граммофонной фирмы. Ко многим организациям и частным лицам он не раз обращался с рекламными проспектами, и заключал договора на поставки граммофонов. Петр Иванович успел допросить Колю на психолечебнице, успел составить списки всех томских сластолюбцев, чересчур активных охотников до молодых красавиц.

Шагая среди провожающих, он приглядывался к Ивану Васильевичу Смирнову, а заодно и к Анри Алиферу. Оба они были в следовательском списке. Петр Иванович знал, что Смирнов не так давно чуть не погубил Алифера, заперев его на ночь в комнату ужасов. Следователь сам побывал в этой комнате. Кузичкин не исключал, что причиной заточения дамского угодника француза могла быть жестокая ревность.

Очень часто Кузичкин бывал в ресторане гостиницы «Европа», в номерах «Венецианской ночи», во многих других, что говорится, злачных местах. Перед каждым таким походом он до отвала наедался жирного творога и глотал пару особых таблеток. Это позволяло ему пить вино и не пьянеть. Притворяясь пьяным, он расспрашивал своих случайных собутыльников, что они слышали или знают о погибших томских красавицах. Пока ничего полезного для себя в таких застольях он не услышал. Но опытный следователь знал, что иногда совсем неожиданно может показаться кончик ниточки. Но для того, чтобы он показался, его надо день и ночь искать, даже там, где вроде бы искать совсем бесполезно.

Война с Германией, между тем, получалась ничуть не лучше войны с Японией. Только в начале её русские войска одержали несколько побед. Затем всё полетело в тар-тарары.

Николай Второй давно сместил с должности главнокомандующего своего дядюшку Николая Николаевича, взялся командовать сам, а толку не было никакого. Царь показывал солдатам своего сынка юного царевича Алексея. Думал — войска воодушевятся. Но всё — напрасно. Солдаты были грязны, оборваны и злы. В Петербурге и Москве толпы женщин и детей громили магазины.

Томские власти не очень-то жаловали газеты, в которых появлялись мрачные сообщения. Но что делать? Не прежние времена! Телеграф все новости доносит до сибирской глухомани в момент! Да разве только в телеграфе дело? Кто-то ночами расклеивал по томским заборам листовки со зловредными стихами: