И тогда в круг света, прихрамывая, вошел кучерявый, голубоглазый подпоручик в новом мундире, с белым Георгиевским Крестом. Он обвел зал строгим взглядом, чуть запрокинул голову и стал читать:
Из этих боев не выходят живыми,
Одеждою трупов, как скорлупою
Засеяв поля и ногами босыми
По лестнице смерти, взойдя над землёю,
В астральном пространстве — феерии духа,
В пространство астрала идут батальоны,
Туда, где гуляет железная вьюга,
В которой, сгорая, пылают знамена.
Вращенье земли — электричества сила
Заставит утихнуть смертельные стоны.
И в небо уходят, идут лёгкокрыло,
Уже неземные идут батальоны.
Подпоручик картинно поклонился, щёлкнул каблуками. Зал взорвался овациями!
Жалко было молодого человека, опалённого боями, раненого.
— Россия! Государь император! Православие! Мы победим! — мужские голоса. И женский, звонкий, все эти голоса перекрыл:
— В астральном пространстве — феерии духа! Как это сказано! Ах, как сказано, боже ты мой! Поручик, вы — гений!
На сцене поставили стул, и граф Загорский, взявший на себя роль конферансье вывел и усадил на этот стул молоденького слепого баяниста.
— Выступает Ваня Маланин!
— Выборный баян! Марковы делали! — шепнул Гадалов Смирнову.
Слепец всей пятерней пробежал по клавишам, и знакомые мелодии народных песен оказались изумительно полными, и потрясающими душу.
— Глубоко копает чёрт! — выдохнул Смирнов. По-нашему, по-русски!
— Ну вот, а ты на американской машине приехал! — укорил его Гадалов.
— А-а! Причем тут машина!
Ведущий тем временем сделал приглашающий жест и на сцену вышел человек в синем плаще до пят, в кружевном жабо, его рыжее и скуластое лицо контрастировало с нарядом. Загорский объявил:
— Сейчас вас ознакомит с новым движением в литературе поэт Леопольд Калужский
Детина басом запричитал:
— Вы не заметили, а мы пришли! Мы запредельные, живем вдали. Вы мыши тихие, в глуши, в траве, поэзой трахну вас по голове!
И новый человек стал читать сильно подвывая:
Палёной водкой полон серый дом.
И серый дым упал на пол палёный,
Где сочиняет кучер палиндром
От шала палого шальной и опалённый,
И пенится в бокале шалый пал,
Змеёй шипящею скользит по палиндрому
И кучер занемог, и кучер пал,
На серый дым, что стелется по дому
И возвращенье к памяти его
К исходу сна и тьме эмбриональной.
И льётся пал, и больше ничего
В картине этой экзистенциональной.
— Ни хрена не понял! — сказал Смирнов, и оглянулся на сидевших неподалеку профессоров, может те поняли? Профессора сидели спокойно.
— Чего тут непонятного? — ответил Гадалов. — Палёная водка! Государь император сухой закон ввел, а эти калужские гады палёную водку тоннами гонят!
— Ну, ты как хочешь, а на меня эти поэзы хандру навевают. Поеду я, пожалуй. Надо во дворце последние приготовления к свадьбе произвести.
— Да, отхватил ты Ваньке невесту. Анастасия эта прямо — ангел во плоти. Только от одного смотрения дрожь в конечностях идёт.
— А что? И отхватил! — улыбнулся Смирнов, поправляя перстни на пальцах. Она красива, но и наши денежки тоже неплохо выглядят.
— Значит, скоро погуляем?
— Погуляем! Ваньку я за реку послал, чтобы там в нашем дачном летнем дворце порядок навел. Начнем свадьбу в здешнем дворце, а потом туда, в боры переедем за реку. Весной, брат, там просто, как в раю, о котором на базаре болтал грузчик Федька Салов. Будто бы сподобился он в раю побывать. А по мне без денег — в раю не шибко побываешь. Пойду я.
— А я уж дослушаю, досмотрю все. А потом может еще музыкального пивка дёрну. Ну, бывай.
Смирнов сунул в вазон для пожертвований толстую пачку денег, бегом сбежал по лестнице, вышел на крыльцо общественного собрания. Всей грудью вдохнул медовый весенний воздух. Ранняя весна, лопаются почки. Вербой пахнет прекрасно, тревожно и щемяще.
Автомобиль быстро летел по ночному городу, время позднее экипажей на Почтамтской было не видно.
— Поняй! С ветерком! — крикнул Иван Васильевич мотористу. Тот надавил грушу, автомобиль крякнул, и понесся уже с необычайной скоростью.
«Эх, живем!» — пронеслось в отуманенном вином и весной мозгу славного томского негоцианта. Свернули в переулок и подъехали к дворцу, который в свете луны нефритово светился. Это действовал вмазанный в стены тальк.
— Езжай, механик! — приказал Смирнов водителю, — завтра часов в десять подашь.
Машина развернулась в полутьме переулка, и исчезла. Смирнов вынул тяжёлый позолоченный ключ от парадной двери. Вставил в замок, повернул, замок пропел песенку: «Чижик-пыжик, где ты был?»
— Где надо, там и был, — сказал Иван Васильевич, — не твое собачье дело!
Сквозь стеклянную стену дворца он видел лестничные марши, витражи, колонны, балюстраду. Нигде не видно было ни души.
Смирнов поднимался по лестнице, сняв модные штиблеты и сунул их в вазон с розами на первом этаже, чтобы не разбудить стуком каблуков кого-нибудь из прислуги. Затем он снял душивший его галстук, скинул сюртук. В таком облегченном виде он прокрался к комнате, которая была отведена Анастасии. Он настоял на том, чтобы будущая сноха еще до свадьбы переселилась бы во дворец, и привыкала к новому жилью, руководя меблировкой.
Он уже несколько раз шутливо целовал это удивительное создание в яркие сочные губы, когда дарил Настюшке всё новые браслеты и колье. Она смущалась, отказывалась.
— Ты стоишь больше, драгоценная моя! — повторял в таком случае будущий тесть.
Он вошел в спальню и увидел её при свете луны, она разметалась во сне, одеяло сползло с кровати, и это ему придало решимости…
В это самое время от парома прискакал в коляске Ваня. За рекой в деревянном дачном дворце его всё мучила мысль об Анастасии. Была какая-то странность в том, что за день до свадьбы, его, жениха, отправили за реку, в бор. Зачем? Разве слуги не смогли бы сами сделать всё в загородном доме, как надо? Уже поздним вечером он не вытерпел, велел заложить коляску.
И вот он — у парадной двери. Вставил ключ в скважину, и замок пропел песенку про «Чижика», ибо других песен он не знал. Ване было не до песен. Он бегом взбежал на второй этаж. Дверь в комнату Анастасии была открыта. Ваня застыл на месте. Он как бы превратился в библейский соляной столп.
— Не горюй, милая! — слышал он голос отца, — Ванюшка, что понимает? Ты познала настоящего мужика, я же чувствую, что тебя проняло. Что случилось? Да ничего, драгоценная! Завтра свадьбу справим. И заживёте вы с Ванькой, как голубок с голубкой. Снизойдёшь когда еще до меня, восприму тебя, как божество неземное, благодарен буду до конца. Мои года уходят, закатываются. Посвети на мой закат хоть немножко, озолочу, не только тебя, всю родову твою. Молиться на тебя буду. Что, Ваня? Он и не узнает ничего. Парень он добрый, будете жить душа в душу…
Ваня стянул с ног сапоги, и на носках пошел спускаться по лестнице. Только бы не услыхал кто! Не услыхали. Отвязал жеребчика от столба, сел в коляску, поехал не спеша к реке. До утра придётся ждать перевоза, тепло, уже и первые комары стали зудеть.
21. ВЕСНЯНКИ
Федькина судьба делала зигзаги. В армию хотели взять, а чёрт его дёрнул притвориться повешенным. Попал на психу, сидеть бы смирно, так напросился ехать по дрова. И что вышло? Послали на заимку за самогоном, а выскочил с той заимки без самогона и нагишом.
