Дочитав это стихотворение, Анатолий Николаевич сказал Виктору:

— Удивительнейший этот революционный поэт! Похвалив Маркса, он в этом же номере газеты и на этой же странице отдает должное и Иисусу Христу. Вот послушай:

УТРО РАДОСТИ

— Оригинал! Оригинал! — похвалил поэта Анатолий Николаевич, выбрасывая газету в мусорную урну. — И как это у него ловко получилось! Всем сестрам — по серьгам. Но ведь господа товарищи граждане большевички, бога отрицают! Куда же редактор смотрел?

— Я этого не знаю, — отвечал Виктор, но думаю, что вон того извозчика можно подрядить отвезти нас за город. Эй! Кирюшкин! В Аникино!

Извозчик остановил свой экипаж возле тротуара:

— Грязновато еще, дороги не высохли, до Аникина повезу только за двойную плату, и желательно серебром, берём также — Екатеринки, Петровки.

— Ладно! Поняй! Будем тут торговаться! — оборвал его Анатолий Николаевич.

Крылья пролётки предохраняли седоков от грязи. Виктор Николаевич бережно закурил сигару. Светловолосые, голубоглазые братья были сильны и изящны, в них чувствовалась нерастраченная энергия, сила духа.

Проехали березняки, осинники, и смешанный лес сменился хвойным бором. Холмы, увалы, обрывистый берег Томи, нередко спускавшийся к воде скальными выступами. С детства знакомая обоим братьям, торжественная картина природы притомья, вызывала особенное волнение. Извозчик сказал:

— Господи! Среди какой красоты живем. И всё чего-то людям неймётся, то воюют, то враждуют, опомниться бы всем, да покаяться.

— Верно толкуешь Кирюшкин! — похвалил его Виктор Николаевич.

— Святая истина! — подтвердил Анатолий Николаевич.

Ближе к селу Аникину дорога пошла под уклон, тут открылись виды совсем уж фантастические по красоте. Глубокий каньон, на дне которого текла каменистая вертлявая речка Басандайка, весь порос пихтами, елями, кедрами, возле самой речки толпились черемухи, ивняки. Воздух здесь был прозрачен до звонкости. На вершине высокой скалы росла одинокая сосна, на верхних ветвях которой свили гнездо орлы.

К даче Гришина братья прошли по петляющей лесной тропинке. Сам хозяин во дворе разделывал на поленья смолистые

кедровые чурбаки.

— Добро пожаловать, дорогие гости! — воскликнул Гришин, отбрасывая топор. — У нас тут кедр старый свалился, так я его раскряжевываю гимнастики ради.

— Виктор Николаевич вернулся в родные пенаты? Рад! Очень рад! Я его сразу не узнал, возмужал, возмужал! Чем теперь занимаешься? Думе вашей конец в Петербурге? Удивляюсь. Ты после университета попал в заштатный городишко Бийск, учителем. Ну что за должность? Так, ерунда. И во что ты её сумел превратить? Стал предметом восхищения всего городского общества. И — гигантский прыжок из — маленького Бийска в столицу, управлять государством! Вот она, пепеляевская закваска! А что — теперь? Может, пойдешь по военной линии, как братья? Сейчас родине нужны солдаты.

— Ей нужны и политики! — отвечал Виктор Николаевич, чуть улыбаясь. Вот пример. В семнадцатом дума послала меня комиссаром временного правительства в Кронштадт. Когда восстали большевики, матросы при мне подняли на штыки представителя Керенского адмирала Роберта Николаевича Вирена, кстати бывшего томича, любившего и ценившего наш город. А меня не тронули, именно, как политика, и объявили мне, что могу идти на все четыре стороны. Но политика нельзя снять с работы, уволить от должности! Политик всегда при деле, даже если уволен от дела. Само это увольнение уже работает на его престиж. Ах, он там уволен? Значит, он нужен нам тут! Так рассуждают массы.

— И что же ты будешь делать?

— Посмотрю, какие политические силы в Сибири будут отвечать моим воззрениям, и примкну к ним. Я политик теперь известный и долго без дела не засижусь.

Пойдемте, пойдемте в комнаты, как раз и обедать станем!

Фронтон дачи Гришина, её наличники были щедро украшены резьбой. Искусные резчики вырезали вензеля в виде еловых ветвей и шишечек.

В доме вешалкой служили ветвистые оленьи рога, по полу и диванам были расстелены медвежьи шкуры, по стенам висели ружья, манки, и рожки. Всё это свидетельствовало о любви Гришина к охоте.

Улыбающаяся стряпуха внесла на подносе свежие куличи, крашенные яйца, графинчик с клюквенной настойкой:

Кушайте, дорогие гости, куличи я освятила сегодня в церкви! Кушайте гости дорогие! Христос воскрес!

— Воистину воскрес! — отвечал Анатолий Николаевич, крепко целуя стряпуху в уста.

— Эге! — воскликнул Алексей Николаевич, — вы не очень-то увлекайтесь!

Стряпуха вышла, щеки её порозовели. Гришин, наполнил рюмки, — давайте, братья, за Сибирь!

Выпили еще за дружбу, за общее дело.

Анатолий Николаевич взял яйцо, и сказал Гришину, — а ну, бери яйцо, давай стукнем, и посмотрим — чье расколется. А ты при этом желание загадай!

— Уже загадано, — сказал Гришин.

Стукнули. Раскололось яйцо в руке у Гришина.

Анатолий Николаевич улыбнулся:

— Я этим искусством еще детстве овладел. Мы на пасху крашенные яйца с горки катали. Чьё — до самого низа докатится и не разобьётся, тот и победил. Или стукались, вот как с вами. Я всё удивлялся: отчего это всегда цыганята в таком деле побеждают. Однажды они мне открыли секрет. Вытачивается из дерева яйцо, красится. Не отличишь от куриного, стукайся им, всегда победишь, надо только незаметно вытащить его из кармана. Теперь на каждую пасху с собой в кармане деревянное яйцо ношу, вот смотрите!

Анатолий Николаевич достал из кармана крашеное яйцо изо всех сил стукнул им по столу.

— Вот видите?

— Ай да обманщик! — укорил его Алексей Николаевич.

— Это что! — сказал Пепеляев, — меня цыганята еще одному делу научили. А как вы думаете, почему я всегда выигрываю в карты?

— Почему же? — воскликнули собеседники разом.

— Это большой секрет. Но вам, как хорошим людям, скажу, чтобы больше никому — ни слова.

— Никогда!

— Хорошо. Значит так. На пасху в ночь надо пойти в храм, имея в кармане колоду карт. Вы стоите и ждёте, как только священник воскликнет — «Христос Воскресе!» Надо стукнуть себя по карману, в котором лежат карты, и шёпотом сказать: «Карты здеся!» Сколько раз священник возгласит — «Христос Воскресе!», столько раз надо хлопать себя по карману и шептать. Зато потом, пока эта колода вся не порвётся, вы всегда будете ею выигрывать, поняли? А потом и с новой колодой надо всё повторить в том же порядке.

— Попробуем! — озадаченно посмотрел на него Алексей Николаевич.

— Только в следующую пасху, нынче уже поздно, — пояснил Пепеляев.

— Хорошо! Теперь моя очередь удивлять, — сказал Гришин.

— Идемте-ка в лес. Сперва надо переобуться в бродни.

Все дружно обулись в бродни, эти удивительные сибирские сапоги, не пропускающие влагу, с голенищами, доходящими до паха.

Они петляли по узкой еле заметной тропинке, она то исчезала совсем, то появлялась снова. По склонам оврагов еще лежали проплешины не растаявшего снега, от них веяло холодом и по краям их росли сибирские тюльпаны, трогательно нежные и голубые. Их сибиряки именуют кандыками или же подснежниками.

По пути пришлось преодолевать небольшие последние рыхлые сугробы, лесные завалы. Путники остановились отдохнуть возле интереснейших родников. При выходе на поверхность известковые туфы образовывали ячеистые чаши бело-серого цвета. Одна из чаш возвышалась над землей на полтора метра имела в длину четыре метра и в ширину до трёх.