Теперь скажем тем, кто будет поститься честно, и строго, и ради Господа.

Вы в очередной раз пойдете в бой, как некогда шли в бой под Москвой бойцы отдельного курсантского полка. Это было в 1941 году. Курсанты закрыли брешь в обороне шириной в тридцать километров между Бородином и Волоколамским шоссе. Восемьдесят пять километров, пройденные за сутки кремлевцами от Сенежа через Клин до позиций, немцам пришлось преодолевать с боями два месяца! Цена боев – более восьмисот убитых, но выиграно драгоценное время для контрнаступления. Те, кто воевал тогда, должны были сдавать накануне экзамены на получение офицерского звания. Вместо экзаменов они внезапно для себя вступили в настоящие двухмесячные бои с самой лучшей армией мира. Триста оставшихся в живых после контрнаступления без дополнительных экзаменов получили офицерские звания и возглавили взводы и роты, продолжая войну.

Зачем и к чему теперь об этом вспоминать?

Кремлевцы – будущая элита офицерского корпуса. Они вышли из расположения части в новых шинелях, в начищенных сапогах и со свежими подворотничками на гимнастерках. Вышли как будущие офицеры. А уже через сутки с небольшим там, где они окопались, было месиво крови, разрытой снарядами земли и грязного снега. Стонали раненые, и быстро на морозе остывали убитые. Выли бомбы, и лязгали гусеницы танков. Сапоги уже никто не чистил, строевым шагом не ходил и на построениях не высматривал грудь третьего впереди стоящего человека. Вся дисциплинарная этика и эстетика офицерства влезла костями и плотью в мясорубку современной войны, чтобы вылезти наружу в виде фарша из героизма, страха, боли и бесценного опыта.

Немцы прошли дальше, дорого заплатив за каждый пройденный метр. А в курсантах не осталось ничего красивого по внешности, ничего годящегося для парада, но они стали подлинными воинами и внесли неоценимый вклад в будущую Победу.

Вот так и мы входим в воды поста. Входим поплавать, а попадаем в шторм. Входим с мечтами о духовной красоте, а попадаем в знакомство с собственной грязью. Ищем Бога, а получаем разожженные стрелы лукавого. Входим окрыленные, а до Пасхи доползаем уставшими и подчас раздавленными. Но доползаем. До Пасхи!

Поэтому воюйте честно, христиане. Не изображайте из себя самозваных святых, но устремляйтесь к Господу. Принимайте раны, падайте и поднимайтесь. Ваши слезы, ваши крики отчаяния и стоны усталости – вклад в общую победу Церкви. И не думайте всю войну пройти по асфальту в начищенных до блеска сапогах, как тыловые крысы. Воюйте.

Честно говоря, отступать нам, как и тогдашним воинам, некуда.

Пост – война. И молитва – война. Кто трус, пусть заранее скажет об этом и выйдет из строя, чтобы не заразить потом паникерством соратников.

Мы начали с фимиама, а заканчиваем войной. Но вот закончим войну, и наступит подлинная власть благодарности и время чистых благовонных курений.

Дорогие друзья, похвалим пост. Похвалим пост как явление, совечное человеку.

Когда человек был создан и ничто ему не угрожало, перед ним расстилалась чистая гладь великой жизни, он был связан слабыми заповедями, маленькими. Была повелительная заповедь: возделывать и хранить сад Эдема. Земледелец, садовник – это первая профессия человека.

А вторая заповедь была ограничительной: не вкушать от одного из деревьев. То есть «не ешь» – это столь же древнее явление, как сам человек. Как только человек был создан, его уши огласились Голосом «не ешь!». Не в смысле ничего не ешь. Ешь, ибо ты плоть, ты нуждаешься, ты связан с миром.

Мы через еду подтверждаем свою связь с миром. Мир нам не чужой. Поэтому мы должны его любить. Поэтому не должны плевать в колодцы, отравлять источники рек, вырубать леса, загаживать отходами химического производства пашни и поля. Потому что это все кормит нас, мы нуждаемся в этом. Эта наша связь с миром, она рождает сострадание к миру, благодарность к нему и любовь к нему. Но была заповедь – не ешь. Запрет на определенное вкушение был столь же древним, как древен сам человек.

Пост известен всем, кто хоть немножко знает Бога и кто стремится к тому, чтобы знать Его больше. Вы не найдете ни одной культуры, ни одной религиозной практики, ни одной религиозной традиции, в которой бы не нашли поста в той или иной его форме. Есть религии, требующие изуверского поста. Есть религии, требующие очень слабого, разжиженного, маленького поста. Но вы не найдете ни одной культуры, глубокой, серьезной, где есть поэзия, философия, аскеты, подвижники, храбрые воины, верные жены, великие цари, где не было бы понимания о том, что нужно поститься.

Когда Иона пришел в Ниневию и сказал, что еще три дня – и Ниневия будет разрушена, то первой реакцией, желанием спастись у ниневитян, у этих язычников, было не кормить никого. Самим не есть и не пить, детей не кормить. Пусть этот крик некормленых детей достигает неба. Скотину не кормить, чтобы она мычала там, выла, пищала, гавкала и мяукала. Чтобы и эти крики голодной твари поднимались к небу. Сесть в прах и смириться перед Богом. Эти люди тоже знали, что пост спасает человека.

У евреев есть великий день поста, когда они смиряют свои сердца перед Господом. В исламе есть месяц один в году, когда они слюну боятся сглатывать, боятся Бога и хотят очистить душу от грехов. У всех них есть понимание, что пост и покаяние неразрывны, что пост нужен для прощения наших неправд.

Он есть, есть у людей. Но он должен быть и у нас. И он, конечно, есть у нас. У монашествующих, у благочестивых, у тех, которые имеют чистое сердце, обрезанное, или тех, кто стремится к чистому сердцу. Но далеко не у всех.

Никто никогда не ел так много, как ест сегодняшний человек. Столько перемен блюд на столах не было даже у царей, не то что у работника ЖЭКа. Никогда человек не ел мяса круглый год. В самых богатых странах, в самых развитых культурах мясную пищу ели те, кому было разрешено. У китайцев, например, князья имели название «едящий мясо». Не потому, что крестьянин не мог себе курицу зарезать, – ему нельзя было.

То есть мясо ели не все. А те, кто ел, не ел его всегда.

Пост – матерь добродетелей. Все-таки он отводит зло от человека, он утончает его помыслы, он смиряет его сердце, он рождает много свободного времени. Он дает ему толчок в спину для того, чтобы он дальше пошел. И начал трудиться над душой своей.

Поэтому, пожалуйста, займитесь этим постным трудом. Все в свою меру – но все. Займитесь. Пользу ощутите сами. И потом не будете нуждаться, чтобы кто-то вас научил. Сами будете знать: в посту я был лучше, чем до поста или без поста. С Богом.

Касающееся поста должно касаться всей жизни в общем. Пост – это только концентрированное отношение к жизни. То, что происходит в пиковые, какие-то экстремальные ситуации на высших и низших точках нашей жизни, – это только заострение бытия. Поэтому нужно ставить вопрос о том, как сделать, чтобы вся жизнь не прошла мимо, как вообще сделать так, чтобы все важное в жизни не превратилось в формальность, и какие конкретные задачи нужно на жизнь ставить человеку. В течение обычной жизни мы не очень обеспокоены такими вещами, пока не заболеем или пока мы не вступим в какую-то особую полосу.

Христиане, например, никогда так много не грешат, как тогда, когда пост заканчивается. В течение поста более-менее у нас есть обычай застегнуться на все пуговицы, взять себя в руки. Но когда пост заканчивается, мы выписываем себе индульгенцию на то, чтобы отвязаться от всех правил и законов. Начинается какое-то разливанное море беззакония. Итак, пост – это всего-навсего концентрированное выражение к жизни вообще.

Меру достоинства любого дела определяет то, ради чего и ради кого ты это делаешь. Если пост держится человеком ради диеты, в смысле улучшения состояния здоровья или внешнего вида, то это диетологические упражнения, и у них одна цена. Если пост делается, потому что «так надо», без критического осмысления, то это есть следование традиции, не посоленное личным отношением. Тут другая цена.