«В римской тоге, нездешний, по рытвинам…» В римской тоге, нездешний, по рытвинам узеньких улиц Ходит некто и тихо твердит про себя не спеша: «Окунуться бы в Крым, в тот волошинский мир и, волнуясь, Выйти к морю по тропкам, где бродит поэта душа…». Громыхают трамваи, толпа продвигается к центру, Там с утра разбитная торговля дары раздает. Кто же он – человек, подставляющий волосы ветру, Почему его вовсе не видит спешащий по делу народ? Я не знаю ответа. Под тенью широкою крыши Он сидит на скамье, его взгляд неулыбчив и строг, На ладони его, неожиданно чудом возникший, Расцветает и тянется к солнцу всем телом цветок. Токай
Живу себе, себе же потакая, И жизнь моя, как легкий ветерок, Который мед венгерского Токая Смешал с вином нехоженых дорог. Дороги к нам приходят на порог И вдаль зовут, туда же убегая, А мне судьба мерещится другая, Я сам себе, как говорится, бог. И не идти проторенной тропою, И не звучать простуженной трубою, И не писать по замыслу зевак, Но просто знать, что все еще случится, Взойдет трава, расправит крылья птица, И будет не иначе – только так! «Все исчезло, прошло, лишь осталось полынное лето…» Все исчезло, прошло, лишь осталось полынное лето — Бабье лето, которое осенью люди зовут, Тонкий томик стихов, по наитию купленный где-то, И немного души – еле видимый солнца лоскут… Как же ты преуспел, Бог, живущий в межзвездной пустыне, День прозрачный, тобой окрыленный, чуть слышно звенит! И мы слушаем звон, приносящий дыханье поныне Твоей мысли, Создатель, бегущей от сердца в зенит. Как же здесь хорошо! От плодов повзрослели деревья, Те плоды не спеша собирает в корзины народ. Будет радость в дому, будет птиц перелетных кочевья, И всем бедам назло в ярких звездах ночной небосвод. «Пробиваюсь в открытые двери, как вино, удивление пью…» Пробиваюсь в открытые двери, как вино, удивление пью, Получаю достаток по вере, по велению сердца люблю. И живу, – эх, ты, бабочка-случай, всё ты рядом кружишь у огня! И огонь, – освежающий, жгучий окрыляет тебя и меня. По незримым дорогам фортуны был он к смертным не зря занесен, Быть ему и могучим, и юным и гореть до скончанья времен, И пока мы скользим и плутаем в его зарослях бликов-теней, Случай-бабочка, кроха родная, окружи нас заботой своей. «Я знаю, на что и кому присягать и богу какому молиться…» Я знаю, на что и кому присягать и богу какому молиться, В каких ойкуменах мне счастье искать, в какие заглядывать лица, В какие цвета мне окрасить свой флаг, в какие озера глядеться, Каких добиваться немеркнущих благ и что приголубить у сердца. Встает мой корабль на крутую волну, и море соленое бьется, Бурлит, убегает, шипя, за корму, взрываясь под брызгами солнца. Ну, что ж, мореход, покоряй рубежи, — уже не поступишь иначе! — Ты путь свой надежный по солнцу держи за счастьем своим и удачей. Был век золотой и серебряный был, теперь он напевный и звонкий, Где страстью азарта наш пафосный пыл вплетен в ежедневные гонки, Где каждый стремится быть первым, – прости, Господь, нам причуду такую, И нет никаких неудач на пути, когда говорим мы: «Рискую!». Век солнечный – так мы его назовем. Свети, нам родное светило, Под самым прямым и надежным углом, чтоб вширь разрослась наша сила. Да будет поэзия небом сильна, и солнечным светом, и морем, Упруга, как тело тугое зерна, бесстрашна, как Рим перед боем. |
