Рэн платит. Достаёт меня из коляски. Снова несёт на руках.
Хозяйка гостиницы выходит встречать — должно быть, услышала шум. Глаза округляются от удивления и страха.
— Что случилось? Что с госпожой? Может, врача?
— Переутомилась, — отвечает Рэн ровно, спокойно. — Долгая дорога, мало ела, много волновалась. Отдохнёт, и всё пройдёт. Не беспокойтесь.
Хозяйка кивает неуверенно. Хочет спросить ещё, но видит лицо Рэна — закрытое, непроницаемое — и замолкает. Отступает в сторону, пропуская нас.
Рэн несёт меня вверх по лестнице. Ступени скрипят под его весом — третья, пятая, восьмая, десятая. Я считаю, не могу остановиться.
Заходит в нашу комнату. О-Цуру сидит у окна, чинит порванный рукав кимоно. Вздрагивает, поворачивается. Видит нас. Роняет ножницы, которые держала — они падают на пол, звякают.
— Нана-сама! — Она вскакивает, бросается к нам. — Что случилось? Боги милостивые, что произошло?
— Помоги её раздеть, — говорит Рэн коротко, опуская меня на футон. — Уложи спать. Дай воды. Останься рядом. Если станет хуже — зови меня немедленно.
О-Цуру кивает быстро, испуганно. Бросается ко мне, начинает вытаскивать оставшиеся шпильки из волос. Пальцы дрожат, путаются в прядях.
Рэн задерживается — стоит, смотрит на меня долго.
Потом разворачивается резко и выходит. Закрывает сёдзи за собой.
Я лежу на футоне. Смотрю в потолок — на тёмные балки, на паутину в углу, на пятно от протёкшей когда-то крыши.
О-Цуру суетится рядом. Шепчет что-то успокаивающее — бессвязные слова, обрывки фраз. Снимает с меня кимоно. Развязывает оби. Укрывает одеялом. Поправляет подушку под головой.
Но я ничего не чувствую.
Потому что в голове только одно слово.
Мики.
Мики.
Мики.
При чём тут Мики?
Кто я?
Кто из нас настоящая?
Бумажный зонт
Бумажный зонт
Повозка качается на ухабах проселочной дороги. монотонно, как маятник старинных часов. Счёт удара за ударом, толчка за толчком.
Раз – колесо попадает в яму. Два – вылезает. Три – снова яма. Четыре. Пять.
Сижу, укутавшись в колючий шерстяной плед цвета увядшей травы. О-Цуру принесла его утром, когда увидела, что я не могу согреться.
Дрожу, хотя день тёплый, почти жаркий. Дрожь идёт изнутри, из того места, где раньше было что-то, что я считала собой, а теперь – пустота, ледяная и бездонная.
О-Цуру сидит напротив. Спина прямая, руки сложены на коленях. Образец покорности и правильного поведения. Но я вижу, как она поглядывает на меня украдкой.
Быстрый взгляд – две секунды, не больше – потом отворачивается, делает вид, что смотрит в окно. Потом снова. И снова. Считаю – семнадцать взглядов за последние десять минут.
Она боится.
Она знает. Все служанки знают: перед тем как Нана что-то выкинет, она всегда тиха и спокойна. Затишье перед бурей. Мёртвая тишина перед тем, как волна накроет корабль.
О-Цуру ждёт, когда я взорвусь, сорвусь, сделаю что-то безумное и непоправимое.
Но я не взрываюсь. Просто сижу, укутанная в плед, и смотрю в окно на проплывающий мимо пейзаж – рисовые поля, залитые водой, отражающие небо; бамбуковую рощу, шелестящую на ветру; крестьянские домики с соломенными крышами, серыми от времени и дождя.
Рэн сидит рядом со мной.
Это странно. Обычно на таких опасных дорогах он едет впереди, с возницей – так положено охраннику. Но сегодня утром он молча забрался в повозку и сел на скамью рядом. Не спросил разрешения. Просто сел, скрестил руки на груди и устроился так, будто всегда здесь ездил.
О-Цуру удивилась. Я видела, как её глаза расширились, как она открыла рот, чтобы что-то сказать, но потом передумала. Закрыла рот. Промолчала. Мудрое решение.
Наверное, он тоже думает, что я не в порядке. Что за мной нужен глаз да глаз. Что я могу выпрыгнуть из повозки на полном ходу или попытаться задушить О-Цуру её же косой. Он не знает, что я уже ничего не могу. Что внутри меня так пусто, что даже на безумие не осталось сил.
Молчим все трое. Только скрип колёс, фырканье лошадей, редкие покрикивания возницы: "Но-о-о! Живее!" Мимо проезжает другая повозка, груженная мешками с рисом, возница кланяется нашему, они обмениваются парой фраз о погоде и дороге. Потом снова тишина.
Едем к господину Такэда. Который, может быть, единственный знает правду – всю правду, без недомолвок и искажений. Который может сказать мне, кто я.
Иоши, укравшая чужую жизнь?
Или Мики, вернувшая свою собственную?
От этого вопроса голова раскалывается, как от удара молотом.
Дорога идёт вдоль мутной реки, несущей на поверхности ветки, листья, чей-то сломанный плот. Слышу плеск воды о берег, крики речных птиц – цапель, наверное, или чаек. Возница останавливает повозку.
— Передохнуть надо, — говорит он, слезая с козел. — Лошадей напоить. Ноги размять. Полчаса, не больше.
Рэн кивает, выходит первым. Протягивает мне руку помочь спуститься. Я смотрю на его руку долго – пять секунд, шесть, семь – будто вижу её впервые. Загорелая кожа, шрам через костяшки указательного пальца, короткие аккуратные ногти. Живая, тёплая, настоящая рука.
Беру её. Спускаюсь. Ноги затекли, покалывают иголками. Делаю несколько шагов по траве – она примята множеством ног, здесь, видимо, часто останавливаются путники.
О-Цуру выскакивает из повозки суетливо, как вспугнутый воробей. Руки дрожат, ищут что-то в складках кимоно – достаёт бумажный зонт, раскрывает его резким движением. Спицы щёлкают, разворачиваясь. Зонт бледно-голубой, с нарисованными белыми журавлями.
Она подбегает ко мне, встаёт сзади, держит зонт над моей головой, хотя солнце неяркое, скрытое за тонкой пеленой облаков. Дышит часто, прерывисто.
Раздражение вспыхивает внезапно.
— Да отдай ты уже, — говорю резко, оборачиваясь и вырывая зонт из её рук.
Она вздрагивает, отшатывается, руки инстинктивно поднимаются, прикрывая лицо – ждёт удара. Жалкая. Испуганная. Виноватая ни в чём.
Я выдыхаю, заставляю голос звучать мягче:
— Здесь нет никого. Я могу сама подержать зонт. Иди... иди. Проверь багаж или что там ещё служанки делают.
Она кивает быстро, много раз подряд, как механическая игрушка. Отступает, пятится спиной, не поворачиваясь – не смеет повернуться ко мне спиной, это было бы непочтительно. Только когда отходит на десять шагов, разворачивается и почти бежит к повозке.
