Беру дрожащими руками. Надеваю поверх тонкого нагадзюбана, торопливо прикрывая прозрачный шёлк, который внезапно стал казаться неприлично откровенным.

Пальцы трясутся сильнее, чем раньше – от холода, от остатков алкоголя в крови, от того, что только что произошло. Длинные завязки хакама предательски путаются, узел на поясе получается кривым, асимметричным, но в конце концов кое-как справляюсь.

Рэн резко поворачивается, даже не дожидаясь, пока я полностью закончу одеваться. Молча идёт обратно тем же извилистым путём – мимо бесконечной череды тёмных закрытых сёдзи, за которыми спят или притворяются спящими обитатели дома, через узкий сумрачный коридор, где густо пахнет ночной сыростью, старым деревом и угасающими масляными лампами.

Послушно следую за его широкой спиной, машинально считая шаги в обратном порядке, возвращаясь по собственным следам.

С каждым шагом понимание растёт внутри, холодное и беспощадное – я проиграла.

Должна была остаться, несмотря на страх и отвращение. Отдаться, показать готовность служить. Угодить хозяину, закрепить своё положение в этом доме, в этом мире. Вместо этого сбежала, как испуганная девственница, впервые увидевшая мужчину.

Но одновременно понимаю – проиграла бы в любом случае. С такими людьми, как Исидзу Огуро, лучше вообще не играть. Правила он устанавливает сам, меняя их по ходу игры. Колода заведомо меченая. Кости налиты свинцом с одной стороны. Исход предрешён до начала партии.

И ещё одно понимание приходит – острое, неожиданное, пугающее своей честностью. Не осталась я в той душной комнате не из-за страха или отвращения. Не осталась из-за Рэна.

Не из-за каких-то романтических иллюзий, не из-за глупых девичьих чувств, которых у меня, воровки и самозванки, нет и не может быть. Но категорически не хотела, чтобы именно он стоял там, в тёмном коридоре, прислушиваясь к доносящимся звукам. Не хотела, чтобы именно он знал, слышал, неизбежно представлял происходящее за тонкими стенами из рисовой бумаги.

Не хотела предать тот короткий поцелуй во время пьяной игры – поцелуй, который ничего не значил для него, выполнение глупого желания, но который почему-то стал важен для меня самой.

Великая, непростительная глупость. Сентиментальная дура из дешёвого борделя.

Идём по коридору в тишине, нарушаемой только скрипом половиц под нашими ногами да далёким кваканьем лягушек в пруду. Проходя мимо большого окна, выходящего в сад, слышу звук – чистый, пронзительный, неземной. Соловей поёт свою ночную песню, одинокую трель, полную щемящей тоски.

Останавливаюсь невольно. Подхожу к окну. Смотрю.

Сад залит бледным лунным светом – чёрные силуэты сосен, белые пятна гравия на дорожках, серебристые пятна теней под карликовыми клёнами. И там, на извилистой тропинке среди камней и мха – фигура.

Мужчина в тёмном кимоно прогуливается неспешно, размеренно, держа руки за спиной, сложив их в характерном жесте созерцания. Седые волосы собраны в традиционный узел.

Такэда-сама. Хозяин дома. Он идёт по саду посреди глубокой ночи, когда все спят или притворяются спящими. Слушает пение соловья, который сидит где-то в ветвях старой сливы. Голова его чуть приподнята, обращена к невидимым мне веткам.

Рэн бесшумно останавливается рядом со мной, не произнося ни слова. Молча смотрит туда же, куда направлен мой заворожённый взгляд.

— Такэда-сама всё ещё бодрствует в такой поздний час, — шепчу я почти беззвучно, сама не зная зачем. Слова срываются с губ сами собой, нарушая ночную тишину сада.

— Он давно уже не спит по ночам, — тихо отзывается Рэн, говоря почти шёпотом, едва шевеля губами. — Уже много лет. С тех пор, как умерла его жена. Выходит в сад, слушает угуису, вспоминает то, что было.

Мужчина в саду останавливается под деревом. Поднимает голову, запрокидывая её, чтобы лучше видеть луну, висящую над чёрными силуэтами крыш. Лицо его погружено в тень, но вся поза излучает печаль – глубокую, старую, въевшуюся в кости за годы одиночества.

Внезапное лёгкое прикосновение к моему плечу – почти несуществующее, эфемерное, словно ночной мотылёк на мгновение присел на ткань и тут же испуганно упорхнул. Но кожа предательски вспоминает тепло чужих рук. Жжёт там, где всего секунду назад были его пальцы. Считаю секунды после этого короткого прикосновения – раз, два, три, четыре, пять – а приятное тепло всё никак не уходит, не растворяется.

— Пойдёмте, Нана-сама. Вам нужно отдохнуть. И протрезветь.

Протрезветь. Вернуться в реальность. Забыть эту странную ночь.

— Отведи меня к Такэда-сама, — прошу я, не отрывая взгляда от фигуры в саду.

Рэн молчит. Потом вдох – медленный, как у человека, готовящегося к трудному разговору.

— Нана-сама, — голос его осторожен. — Ночь глубока. Такэда-сама ценит своё уединение в эти часы. К тому же вы устали, выпили...

Поворачиваюсь к нему. Мир качается – море внутри головы поднимается волной, опускается, снова поднимается. Но сквозь эту качку вижу его лицо, освещённое бледным лунным светом, просочившимся в коридор.

— Утром мы снова будем притворяться, — говорю медленно. — А сейчас есть возможность узнать правду.

— Это опасно, — Рэн качает головой, но не решительно, скорее задумчиво. — Правда опаснее любого меча.

— Знаю.

Он стоит неподвижно, но что-то меняется в его позе – едва заметное, как дыхание ветра меняет направление, не переставая быть ветром.

— Я не могу вам помочь, — произносит наконец, и в голосе слышится не отказ, а сожаление. — Если я приведу к нему пьяную гостью посреди ночи... это предательство доверия.

Смотрит на меня долго. Борьба происходит внутри, но лицо остаётся спокойным, как поверхность пруда в безветренный день. Только в глазах – в этих зелёных глазах что-то колеблется.

— Делайте, что считаете нужным, — говорит он, отступая на шаг. — Я не видел вас. Я смотрел в другую сторону.

Иду к двери, ведущей в сад. Ноги слушаются плохо, хакама путается между ног, но я добираюсь. Отодвигаю сёдзи. Влажный ночной воздух врывается внутрь, пахнущий мокрой землёй и цветущим жасмином.

Рэн не останавливает меня. Просто стоит, смотрит, как я выхожу.

— Нана-сама, — окликает он тихо, когда я уже сделала несколько шагов. — Будьте осторожны. Такэда-сама… он добрый человек. Но даже у доброты есть пределы.

Оборачиваюсь. Киваю. Иду дальше.

По лунной дорожке. К человеку, который слушает пение соловья.

Такэда-сама стоит под деревом, спиной ко мне. Но слышит шаги – как не услышать, когда ночь такая тихая, что даже дыхание кажется громким.

— Такэда-сама, — голос мой звучит странно в ночной тишине, где до этого были только соловей и шёпот ветра в листьях сливы. — Простите, что нарушаю ваше уединение. Но мне нужно поговорить. Честно.