Иду обратно. Поднос не дрожит. Это хорошо.

Колокольчик уже не звенит. Сёдзи приоткрыта. Толкаю плечом.

Захожу. На коленях. Поднос впереди.

— Войди нормально, — говорит Нана. — Мы не при дворе императора.

Встаю. Неловко. Левое колено хрустит.

Она сидит теперь прилично – на пятках, спина прямая. Но кимоно все еще небрежно запахнуто. Видна родинка над левой грудью. Маленькая, как зернышко мака. Как у меня.

Мужчина поворачивается.

И я забываю, как дышать.

Красивый – неправильное слово.

Красивы картинки в храме. Красивы вазы в лавке древностей. Он... другой. Лицо будто вырезано из слоновой кости лучшим мастером. Скулы высокие, четкие. Глаза темные, с длинными ресницами – женщины бы убили за такие. Губы... я смотрю на его губы дольше, чем следует. Полные для мужчины. Чувственные – слово из романов, которые читает Томоко.

— Поставь здесь, — Нана указывает на низкий столик.

Ставлю. Разливаю чай. Капля на скатерть. Опять.

— Все в порядке, — говорит Нана. — Я тоже проливала. В начале.

В начале чего? Хочется спросить, но помню наказ госпожи Мурасаки. Молчу.

— Как тебя зовут? — спрашивает она, хотя уже спрашивала. Или мне приснилось?

— Мики, госпожа.

— Мики, — повторяет, растягивая слоги. — Ми-ки. Красивое дерево. Странное имя для такого места.

Молчу. Что тут скажешь?

— Сколько тебе?

— Восемнадцать, госпожа. — Вру. Мне двадцать. Или двадцать два. Я не помню точно.

— Маленькая ложь, — она улыбается. Видны мелкие морщинки у глаз. — Но изящная. Это искусство, знаешь ли. Красивая ложь – лучше правды.

Мужчина берет чашку. Пальцы длинные, изящные.

— Хороший чай, — говорит он. Голос... о, этот голос. Низкий, бархатный. Как прикосновение меха к коже. — Откуда?

— Из тайника госпожи Мурасаки, — вырывается прежде, чем успеваю подумать.

Нана смеется. Настоящим смехом. Не манерным "хо-хо-хо" за веером.

— Честная девочка. Редкость в таких местах.

— Глупая девочка, — поправляю себя.

— Это часто одно и то же, — говорит мужчина.

Смотрит на меня. Прямо. Долго. В животе что-то переворачивается. Как та рыба, которую я съела позавчера. Только приятнее.

Нана наклоняет голову, рассматривает меня. Как господин Ямада рассматривает редьку на рынке – придирчиво, оценивающе. Только в её взгляде нет той липкой похоти.

— Встань, — говорит она.

Встаю. Колени все еще дрожат. Или это от её взгляда?

— Повернись.

Поворачиваюсь. Медленно. Чувствую себя куклой в лавке игрушек. Только кукол покупают, а меня просто рассматривают.

— Удивительно, — тянет она. — Такая же фигура. Когда я была чуть моложе. До того, как... — замолкает. — Тонкая талия. Узкие бедра. Как мальчик почти.

— Господин Кана говорит, я слишком костлявая, — зачем-то говорю.

— Господин Кана — идиот, — отвечает Нана. — Покажи грудь.

Замираю. Что?

— Нана, — мужчина качает головой. — Не стоит смущать девочку.

— Я не смущаю. Я изучаю. Это разные вещи. — Она смотрит на меня выжидающе. — Ну же. Я не кусаюсь. По средам.

Сегодня среда? Или четверг? Путаюсь.

Развязываю пояс. Руки деревянные, непослушные. Раздвигаю полы дешевого кимоно. Под ним ничего – белье для таких, как я, непозволительная роскошь.

Грудь маленькая. Два зеленых персика, как говорит господин Кана. Когда трезвый. Когда пьяный, говорит другое. Хуже.

Стою. Считаю удары сердца. Сорок три. Сорок четыре.

Нана встает. Подходит ближе. От неё пахнет жасмином и чем-то еще. Дорогим. Недоступным. Счастьем?

— Смотри-ка, — её палец — холодный, неожиданно холодный — касается точки над моей левой грудью. — Родинка. На том же месте.

Смотрю вниз. Родинка. Всегда была. Маленькая, темная, похожая на муху. Господин Ямада сказал однажды, что она портит весь вид. Как муха в тарелке супа.

— Знаешь, что это значит? — спрашивает Нана.

Мотаю головой.

— Родинка удачи. У женщин с такой отметиной особая судьба.

— Да уж, особая, — бормочу, запахивая кимоно. — Особенно удачная. Прямо императрицей стану.

Мужчина фыркает в чашку. Нана улыбается — не губами, глазами.

— Кто знает, — говорит она загадочно. — Я вот начинала в месте похуже этого.

Похуже? Куда уж хуже? Впрочем, молчу. Завязываю пояс. Криво. Перевязываю. Еще кривее.

— Оставь, — машет рукой Нана. — И так сойдет.

Кланяюсь. Пора уходить. Хватаю поднос.

— Постой, — мужчина встает. Высокий. Выше, чем казалось. Лезет в складки хакама. Достает кошелек. Кожаный, с золотой застежкой. Такой стоит больше, чем я зарабатываю за месяц.

Достает монету. Серебряную. Настоящее серебро, не медь с напылением.

— Возьми.

— За что? — глупый вопрос. За все дают. За молчание особенно.

— За чай. За честность. За родинку удачи, — он почти улыбается. Почти. — И не беспокой нас больше этой ночью. Что бы ни услышала.

Беру монету. Холодная. Тяжелая. Настоящая.

— Не буду беспокоить, — киваю. — Даже если крышу снесет.

— Умная девочка, — говорит Нана. — Проживешь долго.

Выхожу. Закрываю сёдзи. Плотно.

Стою в коридоре. Монета жжет ладонь. Или это мне кажется? Разжимаю кулак. Смотрю. На одной стороне дракон. На другой – иероглиф. "Удача". Надо же.

Из комнаты доносится смех. Тихий, интимный. Потом молчание. Особенное молчание. В котором слышно все.

Серебряная монета в кулаке. Родинка удачи над грудью. И странное чувство, будто этой ночью что-то изменилось. Или изменится. Или уже меняется, просто я еще не знаю как.

Нужно уйти. Обещала же.