Быстро собираюсь. Простое уличное кимоно, минимум грима. К тому времени как О-Цуру приходит с завтраком, я уже готова.
— На рынок? — удивляется она. — Но можно было послать слугу...
— Хочу сама выбрать. После вчерашнего... — трогаю шею, где новый засос прикрыт пудрой. О-Цуру понимающе кивает. — Я с вами.
На рынке шумно. Утренняя толпа – домохозяйки, слуги, торговцы. Лавка украшений в дальнем конце – тихая, дорогая. Хозяин – старик с руками ювелира, тонкими, с длинными пальцами.
— Госпожа Нана! — кланяется он. — Давно вас не видел. Что желаете?
Шпильки выложены на черном бархате. Считаю – тридцать видов. Простые деревянные, серебряные, с жемчугом, с нефритом.
Сначала тянусь к простым. Скромным. Как Мики выбрала бы – если бы вообще могла выбирать.
— Эти? — хозяин поднимает бровь. — Но они такие... обычные. Для вас есть кое-что получше.
Достает другой поднос. Золото. Кораллы. Перламутр.
— Сколько? — спрашиваю.
— О, не беспокойтесь. Как обычно – счет в дом Огуро.
Дом Огуро платит за все. Я могу взять что угодно.
Беру самые яркие. Золотые, с подвесками-колокольчиками. Будут звенеть при каждом движении. Вызывающие. Дорогие. Кричащие о статусе.
Мики никогда бы не взяла такие.
Но я больше не Мики.
— Прекрасный выбор, — одобряет хозяин. — Очень... заметные.
О-Цуру ждет снаружи с зонтом – солнце уже высоко, жарко. Идем через рынок. Она покупает персики – поздние, последние в сезоне. Морщинистые, но сладкие.
— Для вас нельзя, — говорит, когда я тянусь к одному. — Диета. Но вечером, после... может быть, кусочек.
После. После полуночной встречи. Если вернусь.
Обратно в доме – снова тренировки. Танцы с госпожой Танакой. Она щипает меня за бок.
— Похудела. Хорошо. Еще два дня диеты, и будешь как тростинка.
Музыка со слепым стариком. Пальцы помнят больше мелодий. Мышечная память крепнет.
Обед – три ломтика огурца, чашка прозрачного бульона, в котором плавает одинокий лист шпината. Раньше в борделе я не ела, потому что еда была – рис с плесенью, тухлая рыба, прокисший суп. Есть было нечего и невкусно.
Теперь еда как произведение искусства. Огурцы вырезаны в форме цветов. Бульон пахнет морем и лесом одновременно. Но порции... Три глотка, и все.
— Еще два дня, — утешает О-Цуру. — В столице, после встречи с министром, сможете есть нормально.
Если доживу до столицы.
Вечер приходит слишком быстро. О-Цуру готовит меня тщательнее обычного. Знает? Или просто чувствует мое волнение?
Черное кимоно с красными маками. Провокационное. На подоле маки превращаются в капли крови. Или наоборот?
Грим плотнее. Скрывает засос, но я знаю – он там. Горит под пудрой.
Новые шпильки в волосах. Звенят при каждом движении – дзинь-дзинь. Как колокольчики на кошачьем ошейнике.
— Вы особенно красивы сегодня, — говорит О-Цуру, отступая. — Особенный вечер?
— Просто посещение чайного домика, как просит госпожа Мори, — лгу.
Она кивает. Но в глазах – сомнение.
Одиннадцать вечера. Час до полуночи. Сижу у окна, смотрю на сад. Карпы в пруду спят. Или притворяются.
Считаю минуты. Шестьдесят. Пятьдесят девять. Пятьдесят восемь.
Зачем еду? Он может быть демоном. Может убить. Выпить кровь, как ту настоящую Нану.
Но тот поцелуй...
Губы все еще помнят. Тело помнит. Между ног становится влажно от одного воспоминания.
Это желание Наны? Её тело помнит его?
Или мое? Мики, которая никогда не целовалась по-настоящему?
Не знаю.
Но еду.
Полночь без пятнадцати. Выскальзываю. Кадзу ждет. Молчаливый, серьезный.
— Готовы, госпожа?
Нет. Не готова. Но киваю.
Забираюсь в рикшу. Новые шпильки звенят – предательски громко в тишине.
Кадзу берет оглобли. Бежит. В темноте, освещенной только редкими фонарями.
Везет меня к нему.
К демону.
К мужчине.
К тому, кто целует так, что забываешь собственное имя.
Мики?
Нана?
Уже не помню, кто я.
Знаю только, что еду в полночь в неизвестное место к опасному мужчине.
И не могу остановиться.
Считаю удары сердца.
Сто двадцать в минуту.
Слишком быстро для страха.
В самый раз для предвкушения.
Кадзу бежит не в богатые кварталы. Сворачивает к фабрикам – вижу трубы, черные на фоне ночного неба. Дым поднимается даже ночью – некоторые производства не останавливаются. Похоже на дыхание спящих драконов. Или на души умерших, которые не могут найти покой.
Госпожа Мурасаки говорила – на фабриках люди умирают стоя. Падают в машины. Становятся частью производства. В ткани, которую производят, вплетены человеческие волосы. Правда? Ложь? В этом городе все переплетено.
Проезжаем поворот к моему старому кварталу. Там, за тремя улицами – бордель. На углу растет чахлое дерево. Под ним всегда сидит слепая кошка. Кормлю её. Кормила.
Что делает сейчас госпожа Мурасаки? Считает деньги? У нее странная привычка – облизывать большой палец перед тем, как отсчитывать купюры. Говорит, так они лучше чувствуются.
Не пойдет же она в полицию. "У меня в колодце Нана Рэй, а поддельная сбежала". Полицейский, жующий холодный рисовый шарик, посмотрит на нее, как на сумасшедшую. А я скажу – я настоящая. Покажу золотые шпильки. Кому поверят?
Вдруг там, в колодце – Мики? Всегда была Мики. А я – Нана, которая забыла себя, играя в бедную девочку? Мурашки – считаю, восемь холодных волн. Или девять? На девятой сбиваюсь.
Кадзу останавливается. Здание – три этажа, окна светятся неравномерно. Второй этаж – яркий свет. Первый – приглушенный. Третий – только одно окно, красноватое свечение. Как глаз. Смотрит.
У дверей курят мужчины. У одного трубка из слоновой кости – вырезана в форме женской ноги. Странный выбор. У другого – обычная бамбуковая, но дым фиолетовый. Опиум? Или что-то экзотичнее?
Игорный дом. Все знают, но никто не говорит. Как про любовницу отца. Как про безумие матери. Как про то, что в колодце.
