Я верно служил только самому себе. Очень много лет, с тех пор как впервые осознал себя. Никто и никогда не побеждал меня. Ни один зверь, ни один человек. Никто.

— Всё когда-то случается в первый раз.

Росомаха громко фыркает — не поймёшь, то ли от застарелого раздражения на самого себя, то ли от невольного, нехотя рождающегося уважения к победителю.

Хорошо, двуногий. Я признаю своё поражение. Ты победил честно и заслуженно. Ты — вожак этой стаи.

Эти простые мыслеобразы явно даются ему с огромным трудом. Но он не пытается увильнуть или смягчить их смысл. И я отчётливо чувствую через нашу ментальную связь, как что-то необратимо меняется между нами.

Высокая ледяная стена недоверия и затаённой враждебности даёт глубокую трещину и начинает медленно осыпаться.

Но если ты когда-нибудь покажешь настоящую слабость, я снова брошу тебе вызов. И тогда уже не совершу прежних глупых ошибок.

Я широко усмехаюсь, чувствуя, как напряжение последних минут наконец отпускает мои плечи.

— Ни секунды не сомневаюсь в этом, дедуля. Я буду разочарован, если ты этого не сделаешь. А теперь поднимайся на ноги. У нас впереди много важной работы, и мы уже потеряли слишком много времени на выяснение отношений.

Я убираю нож в ножны и делаю то, чего не ожидает никто — ни моя команда, ни сам Старик.

Протягиваю руку и глажу его по массивной голове, зарываясь пальцами в жёсткую шерсть между ушами. Медленно и спокойно, как гладят домашнюю собаку после долгой прогулки.

Росомаха немедленно шипит и скалит клыки, обнажая жёлтые зубы в предупреждающем оскале. Мышцы под моей ладонью напрягаются, готовые к броску, и на мгновение мне кажется, что сейчас он всё-таки попытается откусить мне руку по самый локоть.

Но не кусает.

Убери свою лапу, двуногий. Я тебе не ручной пёсик и никогда им не буду.

Вместо того чтобы послушаться, я крепко хватаю его за загривок и сжимаю пальцы в шерсти, заставляя опустить голову ещё ниже. Моё лицо оказывается в сантиметрах от его оскаленной морды, и я чувствую горячее дыхание зверя на своей коже.

— Я — вожак, — говорю тихо, но так, чтобы каждое слово отпечаталось в его упрямом сознании. — Я делаю то, что считаю нужным. Но я обещаю уважать тебя и твоё одиночество, если это будет последний раз, когда ты шипел на меня без причины. Тут Я делаю, что хочу, а ты — терпишь. ПОНЯЛ?

Старик издаёт низкий ворчащий звук, в котором смешиваются раздражение и неохотное принятие новых правил.

Ой, да я и так знал, что проиграю, — бормочет он мыслеобразами с наигранным безразличием, хотя оба мы прекрасно понимаем, что это неправда. — Просто позволил тебе победить, чтобы ты чувствовал себя настоящим вожаком в глазах своих двуногих.

Я усмехаюсь и отпускаю его загривок, но моя рука остаётся лежать на голове — теперь уже мягко, без давления. И Старик не пытается отстраниться. Он просто лежит на истерзанной земле поляны, приняв новый порядок вещей, пусть и не без внутреннего сопротивления.

— Лана! — окликаю я девушку, которая медленно идёт ко мне вместе с группой. — Хочешь погладить нашего нового друга?

Старик немедленно вскидывает голову и издаёт такое яростное шипение в сторону девушки, что Лана инстинктивно отступает на шаг, а Ника прячется за спину брата.

Я громко смеюсь, запрокинув голову, и этот смех разгоняет остатки напряжения, которое висело в воздухе с самого начала поединка.

— Это была шутка, Старик. Просто шутка. Я же сказал, что буду уважать твоё личное пространство.

Очень смешно — ворчит росомаха, но в её мыслеобразе проскальзывает облегчение. — Невероятно остроумно. Посмеялся.

— Ну что? Начинаем с чистого листа?

Росомаха фыркает, но не возражает.

Поднимаюсь на ноги и отряхиваю колени от налипшей грязи и травы.

Поляна вокруг нас выглядит так, словно здесь порезвилось стадо взбесившихся быков. Но это всё можно оставить на совести природы, которая со временем залечит эти раны.

— Ладно, хватит развлечений, — говорю я, обращаясь одновременно и к Старику, и к команде. — Мы пришли сюда не для того, чтобы устраивать турниры. Красавчик нашёл залежи серы вон под тем холмом, и нам нужно её добыть.

Старик медленно поднялся на все четыре лапы, встряхнулся, разминая затёкшие мышцы, и бросил на меня взгляд, в котором читался немой вопрос.

И что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Покажи, на что способна твоя манипуляция, когда ты не пытаешься меня убить. Вон там, под землёй, серная порода. Достань её на поверхность, отдели от пустой земли.

Росомаха послушно направилась к указанному месту, где сидел Красавчик. При приближении массивного хищника горностай благоразумно отбежал в сторону и забрался мне на плечо.

Старик остановился над предполагаемым местом залежей и вбил когти глубоко в почву, погружая их до самых оснований. Его глаза закрылись, он сосредоточился.

Манипуляция сработала совершенно иначе.

Вместо того чтобы превращать почву в смертоносную ловушку, Старик словно прислушивался к ней, определяя, где заканчивался обычный грунт и начиналось нечто иное. Его когти начали медленно двигаться, и земля вокруг них пришла в движение.

Сначала на поверхность выползла обычная тёмная почва, смешанная с камнями и корнями. Она расступилась в стороны, образуя расширяющуюся воронку. Затем появился слой глины, который Старик аккуратно отделил и сдвинул к краю. И наконец из глубины начали подниматься желтоватые куски породы с характерными кристаллическими вкраплениями, которые слегка поблёскивали.

Сера.

Манипуляция отделяла ценную породу от пустого грунта так чисто, словно невидимый сепаратор пропускал землю через себя, оставляя только нужное. Куски серной породы один за другим выталкивались на поверхность и аккуратно укладывались рядом с воронкой, образуя растущую кучу жёлто-серого материала.

— Вот это да, — выдохнул Стёпа, подходя ближе и с изумлением глядя на процесс. — Он делает это за минуты.

— Но очень устаёт, — я покачал головой. — Часто такое не поделаешь.

Лана присела рядом с кучей добытой породы и взяла в руки один из кусков, внимательно его осматривая.

— Сера, — сказала она с уважением в голосе. — Как он это делает?

— Он чувствует структуру земли, — объяснил я, наблюдая за работой Старика. — Для него отделить серу от грунта всё равно что для тебя отделить крупные камни от песка.

Через несколько минут Старик отступил от воронки и встряхнулся, сбрасывая с шерсти налипшую землю. Перед нами лежала внушительная куча серной породы — килограммов двадцать, не меньше. Больше, чем нам понадобилось бы для первой партии.

Достаточно?

— Более чем достаточно, — кивнул я с искренним удовлетворением. — Хорошая работа, Старик. Отдыхай.

Росомаха легла прямо на землю, вытянув лапы, и закрыла глаза. Её тяжёлое дыхание постепенно замедлялось.

Я подошёл к куче добытой серы и взял в руки один из кусков, взвешивая его на ладони.

Сера была. Древесный уголь Карц поможет получить завтра — достаточно нарубить ольховых веток и дать лису поработать своим жаром. Оставалась только селитра, и я уже знал, где её взять.

— Ну что, Стёпка. Помнишь то место, которое я просил тебя запомнить? — я усмехнулся.

— ЧТО? — копейщик встрепенулся, глаза расширились от ужаса. — Нет, Макс, только не туда!

Путь к известняковым скалам занял около часа.

Мы двигались через редколесье, обходя овраги и завалы бурелома, и я невольно вспоминал тот день, когда наша группа впервые шла этой дорогой к Оплоту Ветров на турнир.

Тогда мы заметили эти белёсые скалы. Тёмные провалы пещер и характерный запах, доносившийся даже с расстояния — всё указывало на колонию летучих мышей. А где летучие мыши живут веками, там накапливается гуано. А где гуано — там селитра.

Удивительно, но у сильного и смелого Стёпки на этих тварей оказалась настоящая фобия. Фобия, которую он мужественно пытался перебороть.