Холден помнил столы, стоящие в огромном зале, перестроенном в восемнадцатом веке. Тосты, поздравительные телеграммы, радость, суета – все соединилось в одном порыве всеобщего веселья. Потом жених и невеста переоделись в дорожное платье и отбыли.

Свадьба закончилась.

– Уже начинало темнеть, – продолжал Холден. – Я отправился прогуляться в поля. Я не рассчитывал никого встретить. И не хотел. Устал, перенервничал как-то!.. Я шел по направлению к церкви; она там между усадьбой и деревней Кэзуолл. В задней стене есть калитка, и от нее идет аллея, мимо церкви – между ней и погостом; а над аллеей – кроны буков, как арка. Там я и встретил Силию.

Я очень устал и, по-моему, был не в себе. Тем не менее на секунду мы оба замерли и стояли футах в двадцати друг от друга и смотрели – она на меня, а я на нее. Затем я двинулся к ней. Я подошел к ней и сказал…

– Говори, не молчи, – приказал Уоррендер, не поднимая глаз от письменного стола.

– Я сказал Силии: «Я люблю вас. Я всегда буду вас любить. Но мне нечего вам дать. У меня ничего нет». – «Мне все равно! – крикнула она. – Мне ничего не надо!» Тогда я сказал: «Не будем об этом больше говорить, ладно?» Она глянула на меня, как будто я ее ударил. Потом сказала: «Хорошо, если вы так хотите». И я ушел, убежал. Как будто черти за мной гнались.

Уоррендер выпрямился на стуле и вдавил сигарету в пепельницу.

– Вот осел, кто тебя тянул за язык! – почти прокричал он.

«Десять секунд», – подумал Холден.

Всего десять секунд: и разговор с Силией, и все переживания, которые подавлялись на протяжении многих месяцев. И зелень деревьев в сумерках, влажная и пахучая. И Силия, которая стоит, сцепив руки, – сероглазая, с каштановыми волосами, похожая на Марго, только не такая жизнерадостная. До него наконец дошло, что Уоррендер кроет его весьма основательно.

– Вот осел, кто тебя тянул за язык! – еще раз истерически прокричал тот.

– Да, – спокойно произнес Холден. – Теперь я тоже так считаю. И все же…

Он покачал головой, потом опустил взгляд, уставившись в стол, как до него – Уоррендер.

– Все же, ты знаешь, я совсем не уверен, что поступил тогда неправильно.

– Поди ж ты! – изумился Уоррендер.

– Ты сам подумай, Фрэнк. В тридцать девятом у Деверо был Кэзуолл и черт-те сколько акров земли при нем. Здесь, в городе, у них был дом рядом с Риджентс-парком. И деньги. Куча денег. – Он на минуту задумался. – Не знаю, как обстоят у них дела сейчас. Думаю, неплохо. Торли тогда вполне преуспевал в Сити. За войну он наверное нажил немало… Нет-нет, вполне честным путем, – добавил он поспешно, видя что брови Уоррендера начали сдвигаться.

– Ах так? Нет, все бывает. Я, наверное, циник.

– А что у меня было в тридцать девятом? Место преподавателя языков в Лаптоне и три сотни в год. Да, конечно, прекрасная частная школа с традициями. Спокойная жизнь – ни о чем не надо заботиться. Но жениться! Нет, это было невозможно.

– Но сейчас-то ты сэр Дональд Холден и денег у тебя куры не клюют.

– Да, – согласился Холден с горечью. – Только радоваться этому не приходится. Для того чтобы я получил этот титул, оба мои брата должны были погибнуть на войне. А они были в сто раз лучше меня. Ну ладно, вернемся к Силии…

– Слушаю.

– Я стал старше. И, в общем, понимаю, что свалял дурака. Но чего об этом сейчас говорить? Она для меня потеряна, Фрэнк. Будет мне урок.

Уоррендер вскочил со стула:

– Что ты чушь мелешь?! Что значит «потеряна»? Она замужем?

– Не знаю. Вполне возможно.

– А остальные. Все… здесь?

– По-моему, да. Кроме Мамы-два. Она умерла зимой сорок первого. Но остальные, насколько я знаю, живы и здоровы. И счастливы.

– Когда ты в последний раз виделся с Силией?

– Три года назад.

– Ты ей писал?

Холден внимательно посмотрел на него.

– Как ты сам изволил заметить, Фрэнк, – сказал он, тщательно выговаривая слова, – когда фрицев начали бить по всем фронтам, вы несколько раз посылали меня на задания. В сорок четвертом я был в Германии. В сорок пятом меня отправили в Италию за Штойбеном. И – если память тебе изменила, Фрэнк, – напомню: на протяжении последних пятнадцати месяцев – заметь, пятнадцати! – я считался погибшим.

– Хватит об этом! Я уже извинился перед тобой! Это была ужасающая оплошность. Кеппелмену надлежало…

– Не важно, что ему надлежало, Фрэнк. Что сделано, то сделано.

Наверное, из-за палящего солнца кожа на голове у Холдена стала твердой и прямо горела. Он отошел от окна; его тонкое лицо, на котором застыло непонятное задумчивое, решительное выражение, было столь же непроницаемо, как и его взгляд. Он стоял перед письменным столом и, явно нервничая, беспрерывно барабанил по нему костяшками пальцев.

– Когда мы на службе, – сказал он, – у нас появляется превратное представление, что дома все остается прежним – и люди, и вещи. Но все меняется. Иначе и быть не может. Странно, что мы этого не понимаем. Вчера – это был мой первый вечер в Лондоне – я пошел в театр…

– В театр… – усмехнулся Уоррендер.

– Подожди, не перебивай. Это была пьеса о человеке, которого считали мертвым. Он вернулся и устроил черт-те что и на всех кидался, потому что жена не носилась с ним, как прежде, и вообще не испытывала к нему прежней нежности.

А в сущности, чего он мог ждать? Столько лет, столько перемен, новые люди… «Великая любовь» – это ведь из «Романа о Розе». Она осталась в Средневековье, если вообще существовала. Когда мужчина уходит, женщина очень скоро осознает, что с другим может быть не хуже, и в этом… В этом есть свой резон. Что же касается Силии, то после моего идиотского поступка, тогда, много лет назад…

Он помолчал, потом добавил:

– Вчера я, конечно, не знал, что это меня считают мертвым. Но я понимал, что была разлука, были годы, слепые и глухие, и ни одной весточки ни с той, ни с другой стороны. Я встал и выбрался из зала, как призрак. А теперь оказывается, все это про меня.

Его разобрал смех.

– О господи, это ведь про меня!

– Какая ерунда! – возразил Уоррендер. – А что, ты… э-э… так все и сохнешь по ней?

Холдена прямо взорвало.

– Я – что?..

– Ну ладно, извини, – ответил Уоррендер спокойно. – Где она сейчас? Все еще живет вместе с Марго и с этим – как там его? Где она?

– Когда я последний раз слышал о ней, она жила вместе с Марго и Торли.

– Ну хорошо, предположим, она все еще там. А они где сейчас живут – в Кэзуолле или в городе?

– В городе, – ответил Холден. – Вчера, когда я вернулся из этого чертова театра, то первым делом увидел в холле гостиницы журнал с фотографией Торли. У дома на Глостер-гейт. Он вылезал из своего «роллс-ройса», и вид у него был такой же шикарный, как у его автомобиля.

– Уже неплохо, – оживился Уоррендер и кивнул на целую батарею телефонов на письменном столе. – Вот тебе телефон. Звони ей.

Наступила долгая пауза.

– Фрэнк, я не могу.

– Почему?

– Сколько раз тебе повторять, – взорвался Холден, – что меня считают мертвым? Мерт-вым. Мертвым. Силия не такая решительная, как Марго, и гораздо более ранимая. Она легко возбудима. Еще Мама-два говорила, что…

– Что – что?

– Не важно. Главное, вдруг Силия возьмет трубку. Конечно, может быть, она замужем и больше там не живет, – добавил он с жаром и немного некстати. – Но, положим, она возьмет трубку, что тогда?

– Ладно, – сказал Уоррендер. – У этого Торли, я полагаю, есть контора в Лондоне? Прекрасно. Позвони ему туда и все объясни. Слушай, Дон! – Уоррендер (седые волосы, изможденное лицо) смотрел на него не отрываясь. – Слушай, Дон! Тебя это доконает. Ты уже сейчас смотришь на себя как на какого-то изгнанника. Эдакого Энока Ардена[1]. С этим надо кончать. Если сам не хочешь звонить, я позвоню.

– Не надо, Фрэнк! Подожди!

Но рука Уоррендера уже тянулась к телефонной книге.

И теперь, с наступлением вечера, когда последние лучи солнца едва пробивались сквозь деревья Риджентс-парка и уже окутались сумерками высокие белые дома времен Регентства, белевшие на другой стороне улицы, напротив церкви Святой Екатерины, мимо которой он сейчас брел, чувство тревоги все еще не покидало Дональда Холдена, понимавшего, что все, в сущности, осталось на своих местах.