Некоторое время он стоял, ухватившись за решетчатую ограду церкви, затем двинулся дальше. Сердце его учащенно билось.

Вдоль домов полумесяцем шла асфальтовая дорожка, отделенная от улицы рядом деревьев и плетеной оградой на месте старой чугунной решетки. Дом, где, возможно, находилась Силия и определенно – Марго и Торли, был под номером один – ближайший дом от угла.

Все такой же тяжелый и массивный! Три этажа гладкого белого камня, опирающиеся на витые коринфские колонны, накрепко вделанные в фасад и подведенные под плоскую крышу, украшенную несколькими побитыми временем статуями. Что-нибудь изменилось здесь?

Да. Даже в сумерках, при свете, отраженном темными окнами с новыми блестящими стеклами, видна была зигзагообразная трещинка вдоль края фасада. Одна из статуй на крыше покосилась и стояла так на фоне гаснущего неба. Правда, Риджентс-парк сильно бомбили во время войны, но он что-то не помнил, чтобы эта трещина была здесь раньше. Может быть, это… Ладно, не важно.

Наверняка (если что-то в этом мире вообще может быть наверняка) вся семья уже знает, что он жив. Хотя все-таки неверно было бы утверждать, что звонок Фрэнка Уоррендера в контору Торли Марша в Сити достиг цели. И снова перед мысленным взором Холдена предстал Уоррендер, важный, напыщенный – такой, каким он бывал всегда, когда говорил по телефону, снисходя до «нижних чинов». За сообщением о том, что полковник Уоррендер из Военного министерства желает говорить по делу чрезвычайной важности с мистером Торли Маршем, последовал сначала неясный гул голосов, затем к телефону подошел секретарь и тоном суперизысканным, хотя и явно обеспокоенным, произнес:

– Прошу прощения, сэр, но мистера Марша нет сейчас в конторе. – (У Холдена упало сердце.) – Он звонил сказать, что сегодня будет целый день дома. Если дело ваше не терпит отлагательства, вы можете позвонить ему туда, сэр. Но может быть, я могу помочь вам?

Уоррендер откашлялся.

– Насколько я знаю, – произнес он, сопровождая каждое слово постукиванием по столу авторучкой, – у мистера Марша имеется невестка по имени Силия Деверо.

Произнеся это, он не смог удержаться от того, чтобы перейти на совсем уже официальный тон, и прямо выкрикнул:

– Располагаете ли вы какой-либо информацией, касающейся ее?

– Информацией, сэр?

– Именно так.

Ужас, который мы – в наш свободный век – привыкли испытывать перед всякого рода правилами и постановлениями, настолько силен, что секретарь, который явно не мог отличить Военное министерство от Министерства внутренних дел, а может быть, и от самого Скотленд-Ярда, сейчас, видимо, задумался, кто же на сей раз вляпался в историю.

– Во время войны, сэр, мисс Деверо служила в парламенте, в должности парламентского секретаря, при мистере Дереке Хёрст-Горе, члене парламента, – вы, конечно знаете его, сэр. Я… мне кажется, она больше не служит у него. Если бы вы могли посвятить меня в то, какого рода… э-э… информация вас интересует…

– Меня интересует, – произнес Уоррендер тоном гораздо менее официальным, – меня интересует, замужем ли она.

Секретарь как будто поперхнулся. Холден, склонившийся к трубке и ловивший каждое слово, вцепился в край стола.

– Замужем, сэр? Нет, насколько я знаю, не замужем.

– Так, – произнес Уоррендер. – Помолвлена?

Голос в трубке дрогнул:

– Мне кажется, сэр, ходили какие-то слухи о ее помолвке с мистером Хёрст-Гором. Но официально ничего не было объявлено…

– Благодарю вас, – произнес Уоррендер и повесил трубку. С его лица сошло официальное выражение. – По-моему, старичок, – сказал он, – тебе нужно послать этому Торли – как там его? – длинную телеграмму, причем домой. Вот и все. Даже если она попадет не в те руки, все равно все произойдет достаточно деликатно. А ты поболтайся где-нибудь до тех пор, пока не будешь уверен, что телеграмму доставили, и тогда иди. Прямиком к девушке. А там… Там, сам знаешь. В общем, удачи тебе!

И вот теперь «болтание» кончилось.

Над парком, над домом номер 1 по Глостер-гейт сгустились теплые сумерки. Где-то вдалеке бибикнуло такси; вообще же было так тихо, словно в деревне, где-нибудь в Кэзуолле. Ступая по асфальтовому полумесяцу дорожки, Холден отчетливо слышал звук собственных шагов. Не дойдя буквально нескольких метров до каменной лестницы, ведущей к входу в дом, он вновь остановился.

Может быть, неосвещенные окна смутили его; может быть, из-за этого он решил, что в доме никого нет. Но возможно, дверь ему откроет толстая Оуби, старая нянька. Или даже сама Силия…

«Мистер Дерек Хёрст-Гор, член парламента».

Справа от дома шла узенькая дорожка, выложенная каменными плитами и обсаженная – по одну сторону – розовыми кустами. Она вела за дом, в сад, окруженный высокой кирпичной стеной. Холден решил (по крайней мере, у него мелькнула мысль), что ужин уже кончился и все, наверное, сейчас в гостиной, которая расположена в задней части дома, в бельэтаже. И вспомнил, что перед ней есть балкон, на который ведет лестница из сада. А раз так, то самым правильным будет направиться прямо туда.

И вновь – как только он двинулся по дорожке – воспоминания, наполненные приятной горечью, набросились на него. В этом садике они с Силией часто пили чай. Вот здесь в шезлонге частенько сидела Марго с модным журналом в руках, а иногда с детективным романом или описанием судебных процессов (другого чтения она не признавала). В этом самом саду во время бомбардировок Лондона (такое далекое, как будто это было еще до войны) Мама-два с белым морщинистым лицом, закутанная в шаль, неуемно любопытная, проводила целые ночи, глядя на бомбардировщики в небе, белом от разрывов зенитных снарядов.

Поскольку в их части Уилтшира было спокойно, Торли счел за лучшее отвезти Марго в Кэзуолл. Но Мама-два отказалась ехать с ними.

– Милая девочка, – услышал Холден ее хрипловатый, но абсолютно твердый голос, звучащий крайне изумленно. – Неужели они думают, что могут запугать нас этими глупостями?

(Бэм-м! – начали зенитки на батарее в Риджентс-парке; задрожала люстра под потолком, закачались и зазвенели хрусталики в ней.)

– Я просто в ярости! Собственно, только из-за этого я и не уезжаю. Ты же знаешь, я терпеть не могу Лондон.

И дальше:

– Погибну? – воскликнула Мама-два. – Нет, девочка, я надеюсь, что прежде, чем наступит мой черед, в кэзуоллской церкви закончат новый склеп. В старом уже столько народу, что лежать там просто стыдно, да и грешно.

Взгляд ее старых выцветших голубых глаз на выбеленном временем лице сделался проницательным и колючим.

– Только я не собираюсь умирать. Я хочу еще увидеть, как все пойдет.

– Что пойдет?

– У нас, знаешь, в семье есть маленький изъян. С одной из моих внучек все в порядке, но другая беспокоит меня с самого своего детства. Нет, мое время еще не пришло.

И вот, холодной зимой сорок первого, когда вперемешку со снежными хлопьями с неба сыпались фугаски, она слишком засиделась в саду, глядя на лучи прожекторов, и через неделю умерла от воспаления легких. Говорят, что Силия прорыдала много дней. Силия тоже не уехала из Лондона.

Силия…

Отгоняя от себя воспоминания, от которых у него неожиданно запершило в горле, Холден поспешил в сад – напрямик через цепляющиеся за одежду розовые кусты. И вновь его поразила какая-то гнетущая тишина. Подстриженный газон, солнечные часы, сливы вдоль восточной стены – все это плавало в беловатых сумерках, в которых можно было различить лишь неясные очертания предметов.

А в задней части дома тоже было темно…

Но это же невозможно! Ведь кто-то должен же быть в доме! Кроме того, и высокие окна гостиной стояли распахнутые настежь.

Холден окинул взглядом задний фасад дома. Вдоль него, на высоте примерно пятнадцати футов над землей, шел узкий балкончик с металлической балюстрадой. С него прямо в сад спускались ступеньки, тоже металлические. Слева находились две стеклянные двери, ведущие в гостиную; такие же двери справа вели, если он верно помнил, в столовую. И нигде ни следа какого-либо присутствия людей. Окна первого этажа к тому же затворены, задняя дверь – заперта.