Я сижу на жёсткой пластиковой скамье в коридоре ЗАГСа и разглядываю свои руки. Свежий маникюр – нежно–розовый, аккуратный. Платье – то самое, синее, которое Максим когда–то назвал «слишком ярким для тебя». Я надела его специально. Пусть видит, что я могу носить всё, что захочу. Пусть подавится. «Важный повод», – усмехаюсь я про себя. Развод – это, видимо, теперь событие, ради которого нужно выглядеть на все сто. Как на свадьбу. Только наоборот.

Месяц назад мы сидели здесь же и заполняли заявление. Тогда Максим опоздал на двадцать минут и даже не извинился. Сказал только: «Пробки». Я промолчала. Зачем спорить с человеком, с которым через тридцать дней ты перестанешь быть близок?

И вот он, этот тридцать первый день. 12:05. Он опаздывает. Снова. За пять лет брака он так и не научился меня уважать, с чего бы ему начинать сейчас?

Я достаю телефон, открываю камеру и смотрю на свое отражение. Тушь не потекла. Хорошо. Я не доставлю ему удовольствия увидеть меня растрепанной и жалкой. Пусть думает, что мне все равно. Пусть думает, что я справляюсь.

Хотя я не справляюсь. Я просто хорошо притворяюсь. 12:15. Скрип двери. Я даже не поднимаю голову – знаю, что это он. Знакомые шаги, немного шаркающие. Максим никогда не умел ходить уверенно.

– София, привет, – голос ровный, деловой. Будто мы встретились, чтобы обсудить квартальный отчет, а не поставить точку в пятилетней истории.

Я поднимаю взгляд. Он в джинсах и куртке. Даже не удосужился надеть что–то приличное. Рядом с ним женщина лет пятидесяти, с папкой в руках. Работник ЗАГСа. Она смотрит на нас с профессиональным сочувствием, которое, наверное, испытала на сотнях таких же пар.

– Здравствуйте, – говорю я, вставая. Голос не дрогнул. Отлично.

– Проходите, пожалуйста, – женщина кивает в сторону кабинета. – Это ненадолго. «Ненадолго». Пять лет – в пятнадцать минут бумажной волокиты. Максим идёт первым, даже дверь не придержал. Я усмехаюсь. Ну конечно. Захожу следом, сажусь на стул напротив него. Между нами – стол, документы и пропасть, которую мы вырыли сами, по камешку, по обидам, по недосказанностям.

– Итак, – начинает женщина, открывая папку, – прошел месяц со дня подачи заявления. Вы оба по–прежнему настаиваете на расторжении брака?

Я смотрю на Максима. Он смотрит в окно. «Конечно, – думаю я. – Ты даже сейчас не можешь посмотреть мне в глаза».

– Подтверждаю, – говорю я первой.

Он кивает, не поворачивая головы.

– Подтверждаю.

– Хорошо. Тогда распишитесь здесь… и здесь, – женщина разворачивает бланки. Сначала ко мне, потом к нему.

Я беру ручку. Рука не дрожит. Вывожу своё имя – красиво, чётко, как учили в школе. «София Андреевна Коршунова». Скоро я снова стану просто Соколовой. Вернусь к девичьей фамилии, как будто этих пяти лет и не было. Максим расписывается быстро, небрежно. Ему не терпится закончить.

– Паспорта, пожалуйста, – женщина протягивает руку.

Я отдаю свой. Темно–бордовая обложка, потертая по углам. Внутри – штамп о браке. «18 марта 2020 года». Тогда я была счастлива. Тогда я верила, что он – тот самый. Женщина открывает паспорт на нужной странице, ставит штамп.

Хлопок.

Звук резкий, окончательный. Как удар. Как крышка гроба. Как дверь, которую захлопнули перед носом. Я вздрагиваю. Сжимаю пальцы на коленях, чтобы не съежиться от страха.

Штамп о разводе. Чёрные буквы поверх прежнего счастья: «Брак расторгнут. 15 февраля 2025 года».

Женщина протягивает мне паспорт обратно. Я беру его, стараясь не смотреть на страницу. Но все равно краем глаза вижу. Два штампа рядом. Начало и конец. Максим молча получает свой паспорт и сразу убирает его в карман.

– Свидетельство о расторжении брака получите в окошке номер три, – говорит женщина. – Вот ваши копии документов. Всего доброго. «Всего доброго». Как будто мы справку купили, а не разрушили семью.

Я встаю, киваю. Выхожу из кабинета первой, не оборачиваясь. Максим идет следом, я слышу его шаги. Мы подходим к окошку номер три, стоим рядом, но не вместе. Как два незнакомца в очереди.

Мне протягивают бумагу в ламинированной обложке. Свидетельство о разводе. Я убираю его в сумку. Руки все еще не дрожат. Максим получает свое и прячет в карман куртки.

– Ну… все, – говорит он. – Пока, София.

– Пока, – отвечаю я.

Он уходит. Быстро, не оглядываясь. Как будто боится, что я позову его обратно. Я стою посреди коридора ЗАГСа в слишком ярком синем платье и слушаю тишину.

Всё. Конец. А я даже не заплакала.

Не заплакала, пока не переступила порог квартиры.

Ключ поворачивается в замке с привычным щелчком. Дверь открывается. Я вхожу, закрываю ее за собой и прислоняюсь спиной к холодному металлу. Тишина. Пустая, звенящая тишина.

Эту квартиру подарили мои родители. Нам. «Молодым». Помню, как мама плакала от счастья, вручая ключи. «Живите долго и счастливо, дети». Папа похлопал Максима по плечу: «Береги ее, сынок». А он кивнул в ответ и пообещал. Он не претендовал на квартиру. Даже не пытался. Сказал: «Забирай. Она мне не нужна».

Да он вообще ни на что не претендовал, как оказалось. Ни на меня, ни на наш брак, ни на попытки что–то исправить. Просто, молча, собрал вещи и ушёл три месяца назад. Оставил мне квартиру, холодильник, посуду и годы воспоминаний, от которых никуда не деться.

Я смотрю в прихожую. Вот крючок, на котором висела его куртка. Вот полка для обуви – его кроссовок там больше нет, но остался след – тёмное пятно на светлом дереве. Вот зеркало, в котором мы фотографировались в день новоселья – счастливые, обнимающиеся, с ключами в руках. А вот и я. Одна. В синем платье и с размазанной тушью. Я смотрю на свое отражение и вдруг вспоминаю, как все начиналось эти три месяца без него.

Первую неделю после его ухода я не могла спать. Просто лежала с открытыми глазами и слушала тишину. Максим храпел. Тихо, почти незаметно. Но без этого звука квартира казалась вымершей. Я включала телевизор на ночь, просто чтобы слышать хоть какие–то голоса.

Вторую неделю я перестала готовить. Смысл? Варить суп на один раз, чтобы половина прокисла в холодильнике? Я питалась бутербродами, йогуртами, иногда заказывала еду на дом и растягивала на три дня. В холодильнике поселилась унылая пустота: пара банок йогурта, засохший сыр и бутылка воды.

Третья неделя стала временем уборки. Я перебрала его вещи, которые он не забрал сразу. Старые футболки, кроссовки, которые он обещал выкинуть еще год назад, книги по бизнесу, которые он так и не дочитал. Я сложила все в пакеты и задвинула в угол прихожей. Не выкинула. Просто убрала с глаз. На всякий случай. Мало ли, вернется? Глупо, да?

Месяц спустя я поймала себя на том, что разговариваю вслух. С чайником. С цветком на подоконнике. С собственным отражением в зеркале. "Ну что, как прошел день?" – спрашивала я фикус. Фикус молчал. Но его молчание было лучше, чем то, что стало между нами в последние месяцы брака.

Два месяца и я научилась занимать всю кровать. Раскидывать руки, ноги, лежать звездочкой. Максим всегда ворчал, что я занимаю слишком много места. Теперь места было хоть отбавляй. Только почему–то, спать удобнее не стало.

Я привыкла к тишине. Привыкла к пустому холодильнику. Привыкла не ждать звонков с вопросом "что на ужин?". Я даже почти перестала вздрагивать, когда в подъезде хлопала дверь, сначала думала, что это он вернулся, потом перестала.

К третьему месяцу я почти поверила, что справилась.

Что развод – это просто формальность. Бумажка. Штамп. Мы уже полгода как чужие люди, просто живущие под одной крышей. Последние полгода до его ухода мы спали в разных комнатах, ели в разное время, общались как соседи по коммуналке. "Ты не забудешь заплатить за свет?" – "Нет". – "Я сегодня задержусь". – "Хорошо".