— У меня четверо братьев и сестер. Я родилась предпоследней, так что я была одним из тех игнорируемых средних детей. Думаю, мне не хватало внимания, поэтому я выработала саркастичную, сухую личность в ответ на любые обиды, которые у меня могли быть. Кстати, я эксперт в этом — запихивать свои чувства в коробку.
Это продолжается по меньшей мере два, может быть, три часа.
Громкий стук возвещает о возвращении Большого Д в гнездо. Я убираю руку с лица и поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, уверенная, что чувствую его горячий взгляд на своих женских прелестях. Я голая, ноги немного раздвинуты, и он…
Проходит мимо, как ни в чем не бывало.
Он удаляется в свое гнездо, оставляя кучу листьев и живых личинок рядом с моей подстилкой. Я понимаю это так, что должна их съесть. Личинки извиваются и корчатся, и желчь подступает к горлу. Каждая по меньшей мере с мой средний палец — что вполне уместно, так как мне кажется, что эта еда — средний палец Большого Д мне. Они толстые и жирные, с десятками крошечных ножек и бусинками стеклянных глаз.
А еще они цвета рвоты и пахнут так же.
Я отворачиваюсь.
Четыре часа — приблизительно, так как время определить невозможно — я сижу и отказываюсь смотреть на кучу. Живот урчит, тело ноет. Суставы болят. Я чувствую себя раскоординированной и затуманенной. Польза побеждает гордость, и я начинаю выбирать листья из кучи.
Я ем большие пригоршни сухой рукколы с нотками «о де грязь». Делисиозо.
Личинки в конце концов затихают, не в силах уползти своими жирными телами. Я оставляю их там, и когда Большой Д позже выходит из гнезда и видит их, он сверлит меня взглядом.
— Привередливая, привередливая самка, — огрызается он, сметая личинок хвостом.
Я не смотрю на него, когда он проглатывает их целиком. Несмотря на то, что снаружи темно, он покидает корабль, но я слышу, как он расхаживает по лесу неподалеку. Те несколько раз, когда он попадает в поле зрения, я вижу, как он мочится на вещи. На деревья. Камни. На сам корабль. На землю. Пришельцы-кузнечики выползают из грязи и разбегаются.
На следующее утро меня ждет мясо. Я не знаю, от какого оно животного, и мне плевать. Оно приготовлено, но холодное, словно Большой Д пожарил его где-то в другом месте, а потом принес мне. Я без стыда пожираю его, и святое дерьмо, как же это вкусно. Я бы сказала, что вкус похож на курицу, но это было бы гребаной ложью. В моем мозгу нет вкусового ориентира, с которым можно было бы сравнить, но это еда. Оно сочное. То, что нужно.
У меня вырывается стон, которому не стоило бы вырываться, и я почти уверена, что слышу, как он рычит мне в ответ со стороны гнезда.
— Спасибо! — кричу я так бодро, как только могу.
Он не отвечает, проводя большую часть дня в дреме в тенях своего гнезда.
Я ненавижу это.
Ненавижу, что меня сослали в гостиную, что он не говорит со мной, что я, кажется, ему больше даже не нравлюсь.
Я разрушила то любопытное влечение, которое он питал ко мне в первые дни, ведя себя как мудак.
Со вздохом я наконец поддаюсь своему очень человеческому одиночеству и бросаю взгляд на Зеро. Ее курсор смотрит на меня с пустого экрана.
— Чувиха, ты не можешь дуться вечно. Ты и я, — я указываю на себя и на нее, — мы нужны друг другу.
Тишина.
Вот теперь это меня бесит.
— Если ты не начнешь говорить со мной прямо сейчас, я перескажу тебе весь свой опыт средней школы, начиная с выпускного в шестом классе и заканчивая танцевальным ужином в восьмом. Этого ты хочешь? Болезненного, неловкого воспоминания о двух годах пубертатного ада?
Когда Зеро не отвечает, я прочищаю горло.
— В тот день шел дождь, в день, когда я выпустилась из шестого класса. Я помню свою любовь, щербатого мальчика с веснушками, который украл мой пенал…
«Пожалуйста, умоляю тебя».
Слова появляются на экране, словно по волшебству, и я ухмыляюсь.
«Я не знаю, что такое выпускной в шестом классе, но я понимаю слово «пубертат», и я бы предпочла не слышать ни одной из твоих банальных человеческих историй. Давай поговорим о другом: что ты видела на рынке?»
— Неплохой переход, сучка, — я откидываюсь на ладони — все еще голая, кстати. В жизни здесь есть что-то странно освобождающее. Никаких законов. Никаких правил. Никаких культурных ожиданий. Никаких счетов. Никакой взрослой жизни вообще. Большой Д заботится обо всем, что касается выживания, а я просто… существую.
Уверена, через какое-то время это надоест, но я стараюсь наслаждаться моментом, пока есть шанс. Кто-нибудь придет за мной. Если не Коп-Парень, то Парень-Мотылек — который, может, и жуткий сталкер, но утверждает, что знает, где Аврил, — или даже сама Джейн. Если она была на рынке и искала меня, может, у нее есть сексуальный напарник-пришелец, который ей помогает? Это было бы в духе Джейн — охмурить какого-нибудь рандомного инопланетного парня и получить его помощь в моих поисках.
«Возможно, и переход, но я серьезна. Расскажи мне, что ты видела, что испытала. Это может помочь нам обеим выбраться отсюда».
Может, это и экран компьютера, но я чувствую поджатые губы и приподнятую бровь.
«Если бы ты подождала лучшего времени для ухода и взяла меня с собой, мы бы уже были на транспортном корабле прочь с Юнгрюка».
— Ты довольно высокого мнения о себе, не так ли? — спрашиваю я, изучая свои пальцы на ногах и облупившийся лак, жалея, что меня не похитили сразу после маникюра или хотя бы с бутылочкой моего любимого лака цвета «Слат Шейм Ред» в кармане. Это такой цвет, который заставляет людей думать, что ты шлюховатая, даже если на тебе бабушкин кардиган, застегнутый до подбородка. Моя старшая сестра хмурится, когда видит его на мне. Мои губы дергаются, когда странная, пустая печаль накрывает меня. Возможно, я больше никогда не увижу своих сестер. — Думаю, если бы ты была там, и меня увидели таскающей мозг в банке, все закончилось бы для меня еще хуже.
«Картианский народ всегда пользовался большим уважением на Юнгрюке. Мы нейтральная раса, посвятившая себя науке и сохранению диких пространств. Как ты смеешь…»
— Не хочу тебя расстраивать, Зеро-Один-Зеро-Один, но как только другие… — я не могу сказать «люди» в прямом смысле, — …другие пришельцы увидели, что я еду на твоем байке, они офигели. Сказали, что не видели ничего картианского уже много лет.
Это задевает глубокую струну — или скорее провод — и Зеро замолкает. Я немедленно чувствую вину, и не только перед ней. За все. Я чувствую вину за то, что не доверяла Большому Д, даже если у меня было полное право не доверять ему. Я знаю парня меньше недели, и мы едва можем говорить друг с другом. Откуда мне было знать, что он прикроет меня как босс?
Я чувствую вину и за другие вещи тоже — например, за Табби Кэт. Вид тех цепей на стене завязал мой желудок узлом. Даже кто-то такой ужасный, как она, не заслуживает оказаться в месте настолько отвратительном, настолько безнадежном. Я тру лицо обеими ладонями.
— Прости. Я не должна была этого говорить, — я пытаюсь навести мосты, но это не работает. Зеро — злобная стерва.
«Ты, на самом деле, пизда».
А затем курсор полностью исчезает с экрана, и я снова остаюсь одна.
С очередным вздохом я сворачиваюсь калачиком на своей самодельной кровати и коротаю часы во сне.
Через пять дней после того, как Большой Д отважно спас вашу покорную слугу, всё идет по старой схеме. Он кормит меня, но игнорирует. Мы с Зеро с трудом пытаемся выстроить хоть какое-то подобие нормального диалога. И вот тогда одиночество накрывает по-настоящему. Я начинаю впадать в отчаяние.
А что, если Коп-Парень так же полон дерьма, как и его улыбочка? Мы ведь не так уж далеко от рынка, около часа езды на дурацком байке Зеро. Так почему меня до сих пор никто не нашел? Это не может быть так сложно.
Я лежу в постели и хандрю — это моё новое любимое занятие, — когда слышу странный звук. Я резко сажусь и вижу, как Большой Д тащит меха и шкуры из своего гнезда. Он подносит их к краю корабля и просто выбрасывает за борт.
