Я попыталась вырваться, но его вторая рука легла мне на талию, прижимая к шкафу. Не грубо – но неумолимо.

– Отпусти меня, – потребовала, но голос предательски дрогнул.

– Нет, – прошептал, наклоняясь ближе. Его дыхание коснулось моих губ. – Никогда. Bella mia… ты теперь моя. И чем раньше примешь это, тем проще будет.

– Я ненавижу тебя, – выдохнула.

Он улыбнулся – настоящая улыбка на этот раз, хищная, темная.

– Lo so, – прошептал он по-итальянски. Я знаю. – Но это пройдет.

И поцеловал меня.

Это не был романтический поцелуй из фильмов. Это была метка. Завоевание. Его губы накрыли мои жестко, требовательно, а когда я попыталась оттолкнуть его, он только крепче сжал мою талию, углубляя поцелуй. Язык проник в мой рот, командуя, подчиняя. Я укусила его – сильно.

Маттео отстранился с тихим смешком, слизывая кровь с губы языком.

– Огонь, – пробормотал он с одобрением. – Хорошо. Мне нравится, когда женщина борется. Это делает победу слаще.

– Я не позволю тебе победить.

Он провел большим пальцем по моей нижней губе – медленно, собственнически.

– Посмотрим, – сказал тихо. – Свадьба через два дня. Приготовься, Лилиана. Твоя старая жизнь закончилась. Начинается новая.

Отпустил, вышел из библиотеки, оставляя меня дрожащей, с колотящимся сердцем и привкусом крови на губах. Съехала по стене на пол, обхватив колени руками.

И впервые за три года заплакала.

Город лежал подо мной как игрушечный макет: миллионы огней, дорог, жизней, которые я мог раздавить одним движением пальца. Я стоял у панорамного окна своего пентхауса с бокалом, наблюдая за Миланом в предрассветной дымке. Обычно этот вид успокаивал. Сегодня нет.

Сегодня в голове была только она.

Лилиана Белла.

Провел пальцем по губе, где она укусила меня несколько часов назад. Ранка уже затянулась, но я все еще чувствовал остроту ее зубов, ярость в ее глазах, дрожь ее тела под моими руками. Огонь. Настоящий, неподдельный огонь в мире, где все давно превратились в послушных марионеток.

Она ненавидела меня. И это было… возбуждающе.

– Синьор Норо, – раздался голос Лоренцо, моего советника, за спиной. – Отчеты готовы.

Я не обернулся, продолжая смотреть на город.

– Говори.

– Долг семьи Белла составляет два миллиона триста тысяч евро с учетом процентов. Бизнес Роберто Белла полностью прогорел – ресторанный холдинг обанкротился после неудачной экспансии в Рим. Активов не осталось. Недвижимость заложена. – Пауза. – Ликвидация семьи заняла бы не больше суток.

– Но я не выбрал ликвидацию, – пробормотал, делая глоток виски. Чувствуя приятно жжение по горлу.

– Нет, синьор. Вы выбрали девушку.

Усмехнулся. Со стороны это выглядело иррационально. Маттео Норо, человек, который строил империю на холодном расчете, внезапно берет в жены дочь обанкротившегося должника вместо того, чтобы просто стереть его с лица земли. Мои конкуренты уже шептались – мол, он слабеет, мол, женщина затуманила ему разум.

Пусть шепчутся. Они не понимали. Это не было слабостью. Это была одержимость. А одержимость – самая сильная форма власти.

– Покажи мне файл, – приказал .

Лоренцо положил планшет на стол. Я взял его, провел пальцем по экрану. Фотографии. Десятки фотографий.

Лилиана на улицах Милана, с портфолио под рукой. Лилиана в кафе, склонившаяся над скетчбуком. Лилиана у витрины ателье, где она работала. Лилиана, смеющаяся с подругой – редкий момент беззаботности на ее лице.

Задержал взгляд на последнем снимке: она стояла на балконе своей квартиры в одной футболке и шортах, с чашкой кофе в руках, смотрела на закат. Волосы растрепались от ветра, профиль чистый, почти скульптурный. Свободная. Не знающая, что за ней наблюдают.

Три месяца назад Роберто Белла пришел ко мне с мольбой о рассрочке. Жалкий, потный, дрожащий. Я собирался отказать, таких, как он, я давил сотнями. Но потом он упомянул семью. Жену. Сыновей. Дочь.

– Покажи фото дочери, – приказал я тогда. Не знаю, зачем. Любопытство? Скука?

Он протянул телефон дрожащими руками. И я увидел ее.

Что-то щелкнуло внутри. Механизм, который я думал сломал много лет назад, когда научился не чувствовать ничего, кроме холодного удовлетворения от контроля. Но она… Эти голубые глаза, даже на фотографии полные жизни. Эта гордая посадка головы. Эта красота, которая не кричала, а шептала – но от шепота было невозможно отвернуться.

Я захотел ее. Просто. Первобытно. Абсолютно.

– Синьор? – голос Лоренцо вернул меня в настоящее.

– Что известно о ее жизни в Милане? – спросил, листая файл дальше.

– Снимает квартиру, оплачивает сама из стипендии и заработка в ателье. Связи с семьей минимальные – один звонок в год. Друзей мало, романтических отношений… – Он замялся.

– Говори, – приказал я холодно.

– Не было. По крайней мере, за последние три месяца наблюдения. Она живет затворницей. Дом – институт – работа. Иногда кафе. Никаких мужчин.

Удовлетворение разлилось теплой волной. Хорошо. Значит, мне не придется убивать кого-то за прикосновения к тому, что принадлежит мне.

Вернулся к фотографиям. Остановился на той, что была сделана сегодня утром – она сидела в поезде, смотрела в окно. Профиль напряженный, руки сжаты в кулаки. Ехала ко мне. Испуганная, но не сломленная.

Еще нет.

– Как она отреагировала на предложение? – спросил Лоренцо осторожно.

Усмехнулся, вспоминая, как она назвала меня монстром. Как пыталась вырваться. Как укусила до крови.

– Борется, – ответил просто. – Но это временно.

– Синьор… – Лоренцо поколебался. – Прошу прощения за вопрос, но зачем? Зачем брак? Вы могли взять ее как любовницу. Содержать, контролировать, но без обязательств. Брак делает ее… равной.

Повернулся к нему, и он невольно отступил на шаг. Мой взгляд, судя по всему, был достаточно красноречив.

– Любовницу можно бросить, – сказал тихо, опасно. – Жену – нет. Она будет носить мое имя. Спать в моей постели. Рожать моих детей. Каждый мужчина в Италии будет знать – она моя. Навсегда. – Сделал глоток виски. – Это не про равенство, Лоренцо. Это про собственность. Абсолютную.

Он кивнул, не споря. Умный мужчина.

– Свадьба через два дня, – продолжил я. – Церковь Санта-Мария-дель-Кармине. Только семья и ближний круг. Пригласи дона Витторио, Карло Санторо, старейшин клана. Пусть видят, что Маттео Моретти делает заявление.

– Слухи уже ползут, синьор. Говорят, вы женитесь из-за слабости. Что девушка околдовала вас.

– Пусть говорят, – усмехнулся я. – А потом увидят свадьбу. И поймут, что это не слабость. Это предупреждение.

Предупреждение всем, кто думал, что я становлюсь мягче. Всем, кто смел посягнуть на мое. Лилиана будет символом – моей власти, моего контроля, моей способности взять то, что захочу, и превратить в свое.

Но была и другая причина. Та, о которой я не говорил вслух даже себе.

Одиночество.

Тридцать два года жизни в мире, где все либо боялись меня, либо хотели использовать. Где каждое прикосновение было сделкой, каждый взгляд – расчетом. Я правил империей, но возвращался в пустой пентхаус, к пустым постелям, к пустоте внутри, которую не заполнял ни виски, ни власть, ни кровь на руках.

А потом я увидел ее на фотографии. И что-то во мне проснулось.

Желание. Не просто физическое – хотя и оно тоже, острое, как нож. Желание сломать ее стены и увидеть, что внутри. Желание заставить ее кричать мое имя. Желание превратить ее ненависть в зависимость, ее огонь – в тепло, которое будет принадлежать только мне.

Одержимость.

– Как насчет безопасности? – спросил Лоренцо.

– Удвой охрану на вилле. Она не должна выходить без сопровождения. Установи камеры в ее комнате.

Лоренцо приподнял бровь.

– В спальне?

– Везде, – подтвердил я. – Я хочу знать каждый ее вздох. Каждую слезу. Каждую попытку сбежать.