Впервые увидев Нью-Йорк в прошлом году, Шестаков сразу же бесповоротно влюбился в этот быстрорастущий и шумный город. Конечно, в нем не было таких роскошных дворцов, как в блистательном Петербурге, но вместе с тем в нем имелось множество неочевидных на первый взгляд достоинств, к которым скоро привыкаешь и после этого уже не можешь без них обходиться.

Уже некоторое время капитан «Аляски», теша свое писательское самолюбие, делал путевые заметки о разных местах, в которых ему доводилось бывать. Эти статьи охотно публиковал «Морской Вестник», который стал весьма либеральным ведомственным изданием при новом министре. Ничего секретного и относящегося к важным сторонам войны Иван Алексеевич, конечно, не озвучивал, но и того, что выходило из-под его пера, было довольно, чтобы приобрести некоторую славу в военно-морском офицерском сообществе.

Подданных Ее величества королевы Виктории он обычно изображал не без иронии и даже сарказма. Например, чего стоит такой пассаж: «Англичане, чьи накрахмаленные рубашки не дают им сделать всяческое человеческое движение, плохо сходятся с представителями других народов». Сравнивая их с жителями САСШ в том числе и в связи с непрекращающимися гонками на скорость в почтовых рейсах между Ливерпулем и Нью-Йорком, он отмечал: «Сейчас действуют две линии. Британская — Кюнарда и американская — Коллинса. Других и не пробуйте. Пароходы идут через океан летом 10 или 11 дней, зимой 12 или 14. И даже до 16. Американцы моложе, бешенее и чаще ломают себе рога, особенно на трансатлантических маршрутах».

Интересно и то, что у британцев пароходы швартовались в Нью-Джерси, в Нью-Йорке они пристани не имели. Были и другие важные заметки. Например, о роли паровых паромов через реки в Штатах (в приложении к Неве в столице России), о лоцманах, которые сами за сутки встречают корабли на своих шхунках и передают все новости. За право быть лоцманом они сдают экзамен и платят в казну штата.

Группа таких лоцманов, складываясь деньгами, покупает шхуну и вместе рыскает в море в поисках клиентов. Потом они постепенно рассаживаются по кораблям, пока не остаются двое, и они уже идут обратно в порт и пьют по кружке. Они же возят с собой и газеты с журналами, которыми у них набиты карманы.

Отмечал он и обилие дешевых пристаней, протянувшихся вдоль берегов Гудзона на много миль, вместо привычных в Европе оборудованных доков.

Наблюдая местную бурную жизнь, Шестаков не раз убеждался, что торговля и паровые машины стали важнейшими средствами развития цивилизации. Отдельно в своих статьях он подробно поведал о качестве трактиров и гостиниц.

«Трактиры в САСШ хороши. Целые семьи предпочитают жить в гостиницах постоянно. Чистая комната, постель и еда три рубля серебром в день. Стол не прерывается. С 8 часов завтрак до 11, полдень — закуска, в 3 часа первый обед, в 6 — второй, в 8 — чай и от 10 до 12 — ужин. Письма, которые можно отсылать во все части Света, просто отдают в контору трактира, в крупных гостиницах есть телеграфические станции».

В сравнении с Россией, где телеграфные линии только начали прокладывать, масштабы развития новомодного вида связи весьма впечатляли. Добавьте к этому невиданную в нашем отечестве свободу перемещения по огромной стране, готовность американцев часто путешествовать, а также широкое, пусть и весьма поверхностное, начальное образование. Оставалось только завидовать организации жизни, основанной, прежде всего, на здравом рассудке и выгоде.

«В САСШ всех учат читать, писать и считать. Это дает всем шанс из разносчика газет вырасти в креза. Воспитание в штатах кончается в 15–16 лет».

Но особо он отмечал для себя тему водоснабжения крупнейшего города на востоке САСШ. 'В Нью-Йорке все трактиры и дома снабжены ваннами и водою в изобилии. Вода проведена за 60 миль от речки Кротон, впадающей в Гудзон, собрана в резервуары в верхней части города и пущена по тысячам труб по всем улицам.

Сколько раз, моясь вволю, вспоминал я о нашем православном способе посылать в трескучий мороз захватить бочку ушат или кружку воды в матушке-Неве с опасностью заморозить человека, со всеми угрозами таскания воды в верхние этажи, ведущие к поломкам шей и голов на обмерзшей, политой водой лестнице, с издержками на содержание особой водовозной лошади и прочее.

Вода в итоге тратится очень экономно. Конечно, в роскошных будуарах и спальнях воды довольно. Но загляните на кухни и в людские комнаты и убедитесь, что опрятности там быть не может. Какой толк подавать на серебре, если руки прислуги грязные?

Грязь — чума. Стыдно нашему щеголю — Петербургу — походить на красавицу в блестящем наряде с грязными юбками. Наши морозы не извинение. Нью-Йорк подчас трещит от них. И 600 тысячам людей, собранных вместе, следует мыться.

Город, недавно выстроенный, наполненный торгашами, начинающими жизнь без малейшего понятия о требованиях, вселяемых рождением и воспитанием. Но пусть господа аристократы посмотрят. Нью-Йорк истратил миллионы на опрятность, а под золотыми ливреями ваших слуг и в бархатах ваших великолепных занавесей, возможно, гнездится бесчисленное население, оспаривающее права собственности.

Нет аристократии без чистоты тела! Пора делать водопроводы. Это и удобно, и дает экономию'.

Эти призывы не остались незамеченными в России. Но быстро сдвинуть такую глыбу, конечно, было невозможно, особенно сейчас, когда шла война.

Рассказывая свои впечатления о жизни «крупнейшего базара в Америке», он писал: 'Редакции журналов, биржа, банки, маклеры — все торговцы и спекулянты, честные и бесчестные, столпились в южной части города вокруг Бродвея, бесконечной улицы, разделяющей Нью-Йорк на две части. Там же театры, магазины, конторы обществ и аукционы.

К восьми утра улицы заполняют омнибусы. Кажется, что весь Верхний город валит в Нижний. В них полагается находиться 12 человекам, а входит 16 и 20. Бывает, садятся на колени, и никто не возражает. Единственная улица, куда не проникла всеобщая суета — 5 авеню. Поселиться там мечтает всякий. Улица делит город на восточную и западную половины и является средоточием богатства и роскоши местных нуворишей.

Повторяю, не ищите в штатах высоких нравственных побуждений, они не существуют. Зато много здравого смысла, который подчас важнее для народа и его счастья, чем порывы сердца. Чувствами можно обнимать семью, а не государство и народ'.

Вот в духе этого прагматического, сугубо делового и нацеленного на извлечение выгоды подхода, которым буквально был пропитан весь этот город, Иван Алексеевич и действовал для выполнения поставленной командующим цели.

Одной из отличительных черт Америки вообще и Нью-Йорка в частности было огромное количество иммигрантов. На его широких улицах можно было встретить представителей всех рас и народов, услышать говор на всех языках мира. И так уж случилось, что одной из самых бедных, но при этом довольно сплоченных групп стали сбежавшие с родной земли ирландцы. Но что еще более важно, практически все бывшие жители «Изумрудного острова» имели большой зуб на англичан.

Начало Крымской войны вызвало в среде националистически настроенных иммигрантов очередной взрыв патриотизма. Приятно было осознавать, что в мире есть еще люди, считающие своим долгом стрелять в ненавистных поработителей. И чем больших успехов добивались русские армия и флот, тем больше ликовали изгнанные со своей родины фении.

Воодушевленные этими победами изгнанники требовали от своих вождей включиться в борьбу. И те, по крайней мере, на словах, были не против, но обычные для лидеров «Молодой Ирландии» склоки и разногласия едва не спустили, как говорят машинисты, весь пар в свисток.

Несмотря на то (а возможно и благодаря тому), что было создано множество радикальных ирландских обществ, все попытки организоваться для того, чтобы нанести удар по Англии или тем более высадиться на родном острове, провалились. Как ни прискорбно, свою лепту в охватившую ирландских иммигрантов беспомощность и слабоволие внес очень влиятельный уроженец Ирландии — архиепископ Джон Хьюз. Обычно довольно резкий и непримиримый (до той степени, что получил среди своей паствы весьма примечательную кличку Джонни-Кинжал) он почему-то категорически возражал против очередных «сумасбродных затей» революционеров.