— А я вижу что хотела, — повторил он не столько нравоучительно, сколько грустно, а это хуже, с его нравоучениями она могла бы сладить. Он мрачнел у нее на глазах, становился задумчивым и решительным; чего так сердиться? Едем и едем. Подступал страх.

— Послушай, — сказала она, — мы с Олегом уже попробовали быть вместе, и ничего хорошего из этого не вышло. А ребенок у меня от него. — Ее последний козырь, только не нервничать. — Я колбасу-то не ем, а тут целого ребенка убить. На аборт не смогла решиться.

Она делала признание, но слова у нее изо рта выходили механически, словно у говорящей неваляшки, которую толкнули в бок и пошло- поехало, слово за словом, не удержишь. Она всегда могла повторить то, что сказала: любовь была — потерпела неудачу, теперь у нее подарочек, она не такая как все, рассталась забеременев. Не то чтобы она от этого страдала, но она сознавала свою уязвимость, в роддом ей никто цветов не принесет. А правда, в конечном итоге, вроде лото или шахмат: либо ты гипотетически можешь допустить, что познакомишь ребенка с отцом, когда он подрастет, либо нет. Все зависит от того, какой окажется правда.

— Все проблемы от вас, баб, — сказал он, пропустив мимо ушей ее слова про ребенка.

Кусты вновь зашелестели. Она посмотрела на небо, затем на свою машину.

— Поедем на моей машине, — сказала она. — В ту, черную, я не сяду. Он проглотил конфету, выбросил фантик в урну.

— Вы для шефа словно оконные шторы. Узор красивенький, рыженький, но света уже не увидеть.

— Все же возьми на всякий случай пистолет, — сказала она. — И не гони на трассе. Она наклонилась, встала.

— Иногда мне кажется, нет, я просто в этом уверен, — сказал он шагнув к машине, — что от вас, женщин, одни проблемы. Вот и у шефа подряд три промаха.

Она оправила спортивные штаны, обхватила себя руками, повернулась, и клиника посмотрела ей вслед блестящими стеклами.

Сели в машину.

— Я уже на пределе, — призналась она и перевела глаза с его мрачного лица на крепкие пальцы, вцепившиеся в баранку.

— Никто не узнает, — пообещал он. — Все будет тихо.

Он помолчал и вдруг издал глухой звук, полустон, полумотив, которым у него иногда начинался приступ беспокойства перед дорогой.

— Жаль его, — повторил он несколько раз напряженным, дрожащим голосом. — Да, да, жаль его! Намаялся он с вами. С тобой, в особенности. А я, ведь, его должник.

Они катили по последнему спуску, грязь отскакивала от днища машины, и вдруг перед ними оказалось то, что неожиданно было здесь увидеть: гостиница, столовая, пиво — высвечивались слова синим, свежеокрашенные, кто-то расстарался; да только зазря, у забора все равно ни одной машины, и на двери табличка: «Свободные номера есть». Обыкновенный придорожный мотель, малоэтажный бежевый отштукатуренный дом с дешевым ремонтом; земля вокруг него была слишком каменистая, неприветливая, к реке вела камышовая тропинка.

Тишина стояла мертвая, издалека доносился как казалось, собачий лай, приглушенный шумом леса и журчанием, это означало, что они держат правильный курс. А потом вдруг они услышали шуршание песка, и только успели сообразить, где находятся, как машину подхватило на чем-то скользком. Оказалось, что они пропустили поворот на деревню, и это точно лаяли собаки, только с другой стороны леса. Если бы машину затянуло в лужу, плавно переходящую в некрупное болото, а дальше в реку, они бы застряли, но они оставались спокойны, не было ни малейшего переполоха, все, что сохранилось у Нины в памяти, — это желтизна деревьев, шумный бег воды и оглушительный рев мотора, приведший к мерному покачиванию автомобиля, как только они выбрались из чавкающей влаги.

— Где туалет? — спросила она. — Я сейчас лопну.

Ринат отвез ее к воротам гостиницы и показал.

— Ну как, заметили тебя? — спросил он на выходе.

— Нет, не заметили, — ответила. Его вопрос удивил ее.

— Очень жаль, что проехали поворот, — произнес он приподнятым голосом, вздернув свои темные брови, будто это его праздник, его спасительная соломинка.

— Поворачивай обратно, — буднично сказала она.

— Называется, полечил зубы, — без выражения сказал он и вывернул руль.

Он улыбнулся своей обычной улыбкой — глаза сузились в щель — точно отек от пчелиного укуса, распахнул дверцу автомобиля и водрузил ее на переднее сиденье.

— Может поплутаем и вернемся сюда, а? — сказал он. — Пристегнись, а то лбом ударишься.

Ударишься

он произнес так, словно шутил: он достаточно опытный, чтобы пренебрегать ремнем безопасности. Тем не менее, сам он поехал выставив локоть в окно, а другую руку бросил вблизи ее колена. Самое смешное, что это была ее машина.

Он осторожно свернул в нужном месте, и они ехали дальше в молчании. Он по-прежнему атлетичный мужчина, Ринат, бугристый, как античная статуя, а шея, словно приставили бычью. Судя по его улыбочке он не удивлен что наткнулся на гостиницу. Как будто заманил ее сюда и рад — не самая приятная мысль. Ринат не гений, не испытывает творческих мук, и потому вместе с ним удобно. В ее представлении Ринат мало читает книг, но красив поступками. Нужно было выйти замуж за такого мужчину, как Ринат. Умелые руки не знают скуки.

Нет: совсем не стоило выходить замуж. Избежала бы многих неприятностей. До сих пор приходится расхлебывать.

Нина ждала, пока они проедут лес. В удачно рассчитанный момент по зову интуиции, огляделась — и вот она, деревня, как на ладони, дома убегали назад, сбиваясь в кучу, на темном фоне реки ослепительно желтело заброшенное поле. И пришло чувство, которого она ждала, а оно все не приходило: тоска по Олегу, хотя у них особо ничего и не успело начаться и столько всего теперь отделяло; потом лес стал маленьким — обман зрения, они объехали поле, и большая часть деревни осталась позади.

Жарко, она втянула голову в плечи, капля пота быстро скатилась по коже. Заборы разворачивались и снова исчезали у них перед бампером. На двадцать километров дальше была другая деревня, а в промежутке — ничего, только одинокая гостиница, густые деревья, выступающие прямо из воды, расходящиеся в стороны берега, кочки, оказывавшиеся на самом деле островами, и заливы, и перешейки, которые впадали в другие водоемы. На карте или со спутникового снимка вся водная система наверняка разветвлялась, как вены и сосуды, но когда едешь на машине, видишь только ту часть, где находишься.

Все это время Ринат мучительно вспоминал. Наконец, он схватился за голову и поменял направление.

Ее подмывало крикнуть: «Ура! Мы приехали!» — но она не решилась, не хотела услышать в ответ молчание.

Вскинула на плечо сумку и пошла по тропинке, а потом вверх к нужному дому по мосткам и по ступенькам, вырытым в крутом склоне, на первой ступеньке зияла широкая трещина, лестница была подстрахована двумя клинышками. Нужный дом стоял на вершине травяного холма, травы тут целая гряда, подгоняемая подступившим полем. Только тоненький слой песка и редкая сырая глина удерживали траву на месте. А со стороны реки склон был обнажен, обрублен, и берег грозил обвалиться, давно уже нельзя было назвать его пляжем.

— Страшно тут, должно быть, жить, — сказала она. — На отшибе…

— Зато в гармонии с природой, — заметил Ринат. — По-моему, тут здорово.

Но сказал он это уж слишком мрачно. Затем потянулся в бардачок за пистолетом.

Перед домом посреди огорода на бревенчатых нарах лежали без колес два велосипеда, голубой и бордовый; вокруг ржавели раскиданные останки еще более древних предметов. Похоже, здешний неведомый хозяин не выбрасывал ничего, что еще могло пригодиться. На крыше дома поблескивало остроконечное сооружение наподобие дорожного знака, явно заброшенное туда до лучших дней, на верху крыши висела телевизионная антенна, а на верху антенны — громоотвод.

Хозяин был дома, работал в огороде за углом. Он выпрямился ей навстречу, лицо в глубоких морщинах, предельно замкнутое, словно запертый сундук. Нине показалось, он тоже испугался.