Нина выключила радио за ненадобностью.

Света шумно выдохнула и сказала:

— Ух ты, какой пляж классный.

— Покрывало лежит в багажнике, — объяснила Нина.

Сережа сразу же произнес:

— Прогнившие капиталистические ублюдки, — и принялся весело насвистывать.

Все второпях вывалились из машины, словно дивный пейзаж ускользнет если промедлить хоть долю секунды. Пока друзья раскладывали вещи, Нина дошла до входа в парк, купила там три порции ванильного мороженного. Подумать только у нее есть целых три года! Она почти без страха поглядела в темное пространство за киоском — да никого там не было и быть не может!

Сережа доел свою порцию, выбросил хрустящий, как бумага, вафельный стаканчик в траву и поплелся узнавать насчет катамарана.

Они со Светой пошли следом. Нина подошла к Сереже и сказала:

— Куда пойдем отмечать?

Потому что неудобно позвать друзей и никуда не пригласить, тем более, эта парочка явно прибывала в уставшем трансе, наверно, всю неделю покидали кровать, только затем чтобы в туалет сбегать.

Сережа на ходу обернулся:

— Пойдем в Центральный. Выпьем там по Мартини.

— Ой, взгляните-ка, чайки! — сказала Света и глядя на него прижала ладонь к губам. — Вон еще одна, на лодке.

Там и вправду сидела чайка в оборчатом пуху и с ярким клювом. Но ее быстро спугнули. За прозрачной дверью лодочной станции хозяин в грязной майке приветливо посмотрел на них сквозь пыльное стекло.

Когда они стали усаживаться на катамаран, Нина сказала, оправдываясь:

— В этом районе сильные пробки. Я не поеду в Центральный.

Должно быть, голос ее звучал странно, потому что Света обернулась и сказала:

— Даже не вздумай жалеть этого придурка. Он сам виноват. И Сережа кивком с ней согласился.

Дни превращались в недели, недели складывались в месяцы, земля все дальше откатывалась от солнца. Первый понедельник октября. Дожди стали длиннее, деревья угрюмее, воздух суше, но сырость была повсюду. Сезонная сырость пропитывала город.

Следуя указаниям, полученным из интернета, Нина сразу нашла музей, где планировала провести встречу. Величественный сталинский особняк, который, со слов того же интернета, был «основной районной достопримечательностью» возвышался на холме в окружении небольшого живописного сквера. В нем последние сорок лет работала Петровская Вера.

Доехав до вычурных железных ворот, которые обозначали тупик, Нина бросила машину и по широкой, обсаженной цветами дороге стала подниматься на вершину холма. Когда она уже подходила ко входу, ветер усилился и небо стало черным как ночь. А еще через несколько секунд небо прохудилось и оттуда хлынули потоки дождя, ослепившие Нину и превратившие замшевую куртку в холодную, прилипшую к телу массу.

Настраивая себя на позитивный лад, чтобы отстоять очередь у киоска, служившего кассой, Нина откидывала мокрые слипшиеся пряди волос с лица и дрожала от смущения и холода. Она никогда не бывала в краеведческом музее, но Иннокентий Петрович рассказал ей, в какой части сквера расположена касса, а заодно и то, как сэкономить на билете. Нина снова пожелала себе терпения и затем увидела что-то похожее на арку, которую он описывал. Дорога через арку вела к главному входу и Нина побежала по ней, не зная, успеет намокнуть билет или нет. В этот момент ей было все равно, лишь бы добраться до теплого сухого места, где она могла бы обсушиться и отогреться. Дорога постепенно расширялась и, последний раз обогнув памятник и комплекс клумб, уперлась в величественное каменное здание, в сухости и простоте орнамента которого было что-то угнетающее, как и в окружавших музей увядших клумбах.

Отряхнув куртку на выложенной мрамором площадке у лестницы, ведущей к парадному входу, Нина вдруг почувствовала себя очень глупой и уязвимой. Она не предупредила заранее о своем визите. Во-первых, потому что не хотела объяснять причину своего визита по телефону, а во-вторых, потому что не хотела получить категорический отказ. Нина уже имела довольно богатый опыт в обсуждении некоторых деликатных дел и знала, что при этом особенно важен зрительный контакт. Войдя в музей, она немного помедлила, оглядываясь по сторонам и оттягивая тот неизбежный момент, когда ей придется представиться маме Олега.

Мысль о нем, как всегда, отняла у нее силы. Нина поднялась по толстенным, просевшим от времени ступеням, решительно отогнав какое-то необъяснимое, давящее предчувствие очень тяжелого разговора и протянула билет кассиру.

Билет проверила невероятно древняя, сгорбленная старуха в крупных коралловых бусах.

— Меня зовут Нинель Петровская, — собравшись с духом, сообщила Нина. — Могу ли я видеть Веру Андреевну Петровскую.

Она заметила, как изменилось выражение блеклых глаз под седыми кустистыми бровями, когда старуха услышала ее фамилию, но музейная смотрительница была слишком хорошо дисциплинированна и больше ничем не выдала того, что впала в недоумение. Отступив немного назад, в глубь необъятного светлого зала с подсвеченными многочисленными лампами экспонатами, она сказала:

— Я узнаю у Веры Андреевны, закончила ли она экскурсию с группой. Вы можете подождать здесь, — добавила она, указав на низкую жесткую скамейку без спинки, выглядевшую удивительно неуютно. Безуспешно попытавшись поудобнее устроиться на жесткой старой скамейке, Нина нервно стиснула рюкзак, на несколько мгновений почувствовав себя никчемной и никому не нужной липучкой. Величественная атмосфера музея была явно рассчитана именно на такую реакцию со стороны непрошенных гостей. Нина тряхнула головой, отгоняя охватившую ее апатию, и постаралась сосредоточится на том, для чего собралась повстречаться с мамой Олега. Погруженная в собственные мысли, она вздрогнула от неожиданности, когда за ее спиной снова послышались шаркающие шаги.

— Вера Андреевна просила передать что недоумевает, но готова уделить вам несколько минут, — сообщила смотрительница.

Такое унылое начало никак нельзя было назвать многообещающим, но Нина, следуя за горбатой спиной старухи по служебному коридору, старалась не думать об этом. Наконец смотрительница распахнула одну из высоких дверей, за которой открылась небольшая комната с массивным шкафом и роскошным восточным панно на темной стенке. За шкафом стоял столик и пара кресел с высокими спинками, обитых выцветшей от времени гобеленовой тканью.

Нина огляделась и, не заметив никого, подошла к столу, уставленному фигурками и фотографиями в разноцветных рамках. Осторожно рассматривая незнакомые лица родственников и предков Олега, она подумывала о том, что ни разу не просила рассказать его о своей семье, когда стала невестой. Из задумчивости ее вывел резкий неприветливый голос:

— Не сочтите за труд объяснить, что привело вас сюда в такую ужасную погоду?

— Желание по-мыться, — вся дрожа, попыталась отшутиться промокшая гостья, выбивая зубами дробь, пока стягивала с себя куртку и вешала ее сушиться на кресло подальше от окна.

— Уважаемая, как вас там! Можете раздеться, можете стоять одетой, но я бы хотела как можно скорее узнать причину вашего столь неожиданного визита.

Нина резко обернулась в поисках источника этого недоброжелательного голоса и невольно вздрогнула от неожиданности. С одного из кресел, опираясь о подлокотник из состаренного дерева, поднялась интеллигентная дама, до сих пор скрытая от нее высокой спинкой. Это была отнюдь не скрюченная пенсионерка, которую Нина ожидала увидеть, особенно после встречи со смотрительницей. Вера Андреевна оказалась почти того же роста как Нина, и учитывая ее необыкновенно прямую и аристократическую осанку, производила довольно таки представительное впечатление. Настороженное, закрытое выражение невероятно гладкого, почти не тронутого старческими изменениями лица не предвещало ничего хорошего.

— Я извиняюсь, — растерянно пробормотала Нина, поспешно усаживаясь во второе кресло с высокой спинкой напротив матери Олега. Она решила сесть без приглашения потому, что не хотела вынуждать хозяйку кабинета стоять, хотя в глубине души понимала, что это выглядит как вызов. Тем не менее на работе Нина привыкла вести себя согласно своим желаниям, не особенно заботясь о мнении окружающих.