Она замерла, подняла руку и, уткнув нос в холодный мех, сделалась спокойнее. С передней стороны дома блестела металлическая дверь — главный вход. Она тихонько вошла.

Позже Нина сделала крохотный глоток коньяка и попыталась вернуть Ринату предложенную бутылку. Нина заставила себя отпить еще немного и сунула бутылку в подлокотник.

— Я больше не хочу.

— Ладно, — не стал настаивать Ринат. — Тогда пойди и прими хорошую горячую ванну.

— Но...

— Сделай это. Не спорь со мной. Не жалея прически, прямо с головой… — Он собрался было объяснить ей, как именно нужно снимать стресс в подобных обстоятельствах, но внезапно понял, что лезет не в свое дело.

Молчали.

Ей захотелось выйти и подышать, сидя на лавке.

Она выбралась из машины и в одиночестве добралась до ближайшей лавочки. Ринат сразу все понял. Отвернулся к рулю, лишь украдкой глянув через плечо.

День был отвратительный — морозный и туманный; следовало выпить чего-нибудь теплого, как сказал бы сейчас Леня. Над сквером больницы стоял невидимый, но почти осязаемый туман — затхлые сумерки, бросавшие тень на иней, лежавший на голых сонных березах. Сквозь синий воздух повсюду виднелся дымок из ртов. В толпу ныряешь, точно в кашу, сразу теряешь индивидуальность, страдания тоже словно обнуляются, обезличиваются. Даже у больного с костылем спина выпрямилась.

Где-то спустя четверть часа сидеть и смотреть по сторонам, на прохожих стало слишком холодно. Нина молча промокнула платком глаза и через минуту сидела в автомобиле.

Внутри, у руля ждал Ринат и читал. Он поднял глаза и улыбнулся.

— Вот тут, вот, — сказал Ринат. Нина взяла журнал и сквозь дрожащую муть прочла: скидка на гигиену полости рта до конца года, а ниже увидела свою фотографию.

— Узнала, — отозвалась она; это

узнала

прозвучало у нее как-то надрывно.

— Зубы мое слабое место, — сказал он. — Лечащий врач недавно перебрался в другой город. И вместе с чемоданами увез мое спокойствие. Потрясая ее фотографией, он слишком уж ударился в объяснения.

— Куда я дела коньяк? — перебила его Нина. — Зима. Дубак. Выпью еще.

— Бардачок… С зубов глаза спускать нельзя. С ними может быть что угодно, поскольку я ем сладкое. Просто обожаю сахар.

Нина почувствовала, что всякие дальнейшие уточнения опасны — вот-вот прохудится дамба, хлынут постыдные струи...

— Где теперь искать хорошего дантиста, хотел бы я знать? Приходится читать рекламу, чтобы найти приличного, ну знаешь, покрытого славой.

Тут слезы прорвались. Ринат, отбросив журнал, старался успокоить ее — она отталкивала его ладонь, дергалась, прятала лицо, никогда еще не бывало таких истерик.

— Не говори, пожалуйста, не рассказывай никому, это я не в духе, у меня все болит! И снова рыдания.

Не зная как ее успокоить, Ринат вытащил из бардачка флакон туалетной воды. «Диор», насколько она видела. Прыснул один раз прямо на шубу. Она слегка удивилась, что у него в бардачке пистолет — это плохо сочеталось с его аккуратной рубашкой и запахом парфюма. Почти полный флакон — это было удачей, это было щедрым подарком: он взял ее сумочку, сунул туда парфюм одной рукой.

— Спасибо, твое неравнодушие помогает чувствовать себя нужной, — сказала она.

— Шеф… Олег Константинович и вправду занят с чинушами, — ответил Ринат. А затем глянул на нее. Она никогда не видела, чтобы на нее так кто-нибудь смотрел. Испуганно. Потрясенно. Лишь бы только не сорвалась с крючка. Других слов не подберешь.

Прежде она пила коньяк всего несколько раз. Украдкой пробовала на вкус из серванта в комнате дяди. Ринат пристальнее уставился на нее — тут Нине подумалось, что лишку хватила — и без предупреждения забрал бутылку. Коньяк он спрятал в бардачок, подтвердив ее мысли.

— Едем в ресторан. Ужинать, — сказал он.

Нина пожала плечами и устало откинулась на спинку сидения. Подумаешь напилась, имела право.

Теперь это странно, но когда-то старая гостиница была самым приметным зданием в городе, а ресторан Центральный — как был, так и остался самым дорогим. Но люди всегда тянуться ко всему дорогому. Вот и сегодня громадные напольные мраморные плиты ресторана топтали с сотню каблуков; а на высоченном потолке — все также поблескивали люстры, на каждой болтались хрустальные сосульки — застывшая роскошь. И мебель была какая-то воздушная, особенная, пузатая — как на картинках.

Эпатаж

— вот слово, которое просилось на язык, хотя, может, в ресторане Петровского эпатировать было и не принято.

Свечи. Уютный зимний вечер, их тех, что еще темнее, чем полагается. Тени от свечей танцевали на тяжелых портьерах — кажется, темно- коричневых и, конечно, бархатных. Помимо обычных ресторанных запахов — кофе, вина и томленого мяса — пахло раскаленными музыкальными инструментами и тлеющим удлинителем. Ринат заказал столик у сцены, поближе к веселью. В хрустальной вазочке стояла белая роза. Сквозь нее Нина смотрела на официантов с любопытством: как они себя поведут с водителем? Возьмутся за блокнот, запишут заказ, будут запинаться, заикаться? Но ничего этого не было, Рината сразу узнали и кормили бесплатно, то есть угощали в счет заведения.

Громкие тосты с соседнего столика остались позади; в баре что-то хлопало, наверное шампанское. Смеялись люди. Нине захотелось есть, но она молчала: аппетит к еде казался неуместным, а деликатесная еда в меню — за гранью приличного. Ринат был теплее солнца; велел послушать ей музыкантов, наливая минералку. Заказал фирменное мороженое. Подумал и заказал ей еще коньяка.

— Он мне уже звонил, — сказал он. — Прямо из администрации.

— Вряд ли у него есть повод сердиться, — отозвалась Нина. — Ты просто делаешь, что я прошу.

— Ресторан сегодня без директора, — сказал он, пробуя клубнику. — Что ж, у шефа там много знакомых и это можно было предвидеть.

— Плохо! — отозвалась Нина.

— Не для нас, — утешил Ринат. — Если, конечно, мы хотим расслабиться. Пусть предприниматели и власть налаживают контакты — лишь бы не столкнулись лбами.

— Все-таки лучше чтобы был, — упорствовала Нина. — Очень плохо.

— Пей свой коньяк, — сказал Ринат. — Может, это тебя взбодрит, и слезам конец. Я очень на это рассчитываю. Кое-кому я обещал вернуть тебя в приемлемом виде.

От нечего делать Нина попросила еще порцию ванильного мороженного, потому что неудобно пить и плакать и ничего не заказывать. Она молча черпала серебренной ложечкой из квадратного блюда. Во времена ее детства мороженное продавали шариками, завернутыми в вафлю, она ее сдирала как кожуру, а шарик прямо пальцами заталкивала прямиком в рот. Некому будет, должно быть, больше одергивать ее. Мол, горло заболит.

Все за день переменилось, и Нина ничего не узнавала. Слизывала мороженое с ложки и старалась больше ни о чем не думать. В этот сорт мороженного даже добавили натуральные сливки… но ее уже снова начинала бить дрожь: почему сорокаградусный коньяк? Почему так много? Как дядя мог это позволить? В тайне она глупо хотела, чтобы машина развернулась и отвезла ее обратно в офис, там она еще не знала, что с Леней случилось.

Она поняла, что сейчас снова зарыдает, получится ужасно, Ринат не будет знать что делать, и она сама тоже. Отломила большой кусок мороженного и целую минуту не ощущала ничего, кроме колючей, как шип, пульсации в челюсти. Такой способ обезболивания: если на душе болит, найди другую боль. Желание плакать отступило.

— А почему все так боятся Петровского? — спросила она. Ответ она примерно знала, но у нее появилась потребность задавать глупые вопросы — просто переключиться, просто послушать что скажет водитель. Желание помочь, которое он демонстрировал почти во всем, не переставало поражать.

— Наверное потому, что все отделы в офисе знают как он страшен в гневе, — ответил Ринат с безупречной учтивостью.

— Но он же творческая личность, украситель всего города.

— Творческая личность, но вмазать может. Он же КМС по боксу.

— Может обидеть? — слишком поспешно спросила Нина.