Я обвиняла себя въ несчастіяхъ этого джентльмена. Онъ говорилъ мнѣ въ Честерѣ, что нашъ бракъ разорилъ его и привелъ его состояніе въ самое ужасное положеніе: думая, что я богата, онъ надѣлалъ долговъ, которыхъ никогда не могъ выплатить; такимъ образомъ, по его словамъ, ему оставалось одно: или поступить въ армію, или купить коня и отправиться въ путешествіе; положимъ, я никогда не говорила ему, что у меня большое состояніе, и лично не принимала участія въ обманѣ, однакоже, я поддерживала это убѣжденіе и потому была главной причиной его дальнѣйшихъ несчастій. Неожиданность этой встрѣчи заставила меня углубиться въ себя и вспомеить все, что произошло со мной до сихъ поръ; я плакала день и ночь, такъ какъ мнѣ сказали, что онъ былъ начальникомъ банды и совершилъ столько грабежей, что Хайндъ, Уитней и даже Золотой фермеръ были карлики въ сравненіи съ нимъ; что онъ будетъ непремѣнно повѣшенъ, такъ какъ противъ него существуетъ масса уликъ.

Меня поглотило горе; мое собственное положеніе меня мало безпокоило, когда я сравнивала его съ положеніемъ моего мужа; я осыпала себя упреками; теперь я оплакивала свои несчастья и свое паденіе такъ, какъ никогда прежде, и по мѣрѣ того, какъ я разбирала свое ужасное прошлое, во мнѣ пробуждалось глубокое отвращеніе къ этому мѣсту и ко всей этой жизни… Вообще я совершенно измѣнилась съ этихъ поръ и стала другимъ человѣкомъ.

Въ то время, когда я находилась подъ вліяніемъ моего горя, мнѣ объявили, что въ ближайшую сессію меня вызовутъ въ судъ и приговорятъ къ смертной казни. Ко мнѣ возвратилась моя чувствительность; нахальство и наглость исчезли, сознаніе виновности начинало овладѣвать всѣми моими чувствами. Словомъ сказать, я принялась размышлять, а размышленіе есть вѣрный шагъ изъ ада къ небу, и вся та зачерствѣлость души, о которой я такъ много говорила, есть ничто иное, какъ полное отсутствіе мысли. Тотъ кто начинаетъ мыслить, начинаетъ сознавать себя.

Лишь только я стала разсуждать, какъ первая, блеснувшая въ моей головѣ мысль выразилась въ слѣдующихъ словахъ:

— Боже мой, что будетъ со иной? Меня навѣрное казнятъ, и потомъ ничего, кромѣ смерти. Я не имѣю друзей, что мнѣ дѣлать? Я буду осуждена, это вѣрно! Боже мой, сжалься! Что будетъ со мной?

Эти первыя мысли, такъ долго не пробуждавшіяся въ моей душѣ, были слишкомъ мрачны, скажете вы, но надо однако помнить, что онѣ были вызваны страхомъ за то, что ожидало меня, и потому въ нихъ не было и тѣни искренняго раскаянія. Я была ужасно подавлена, я была безутѣшна, у меня не было друга, которому я могла бы повѣрить свои скорбныя мысли, онѣ такою тяжестью лежали у меня на сердцѣ, что я по нѣскольку разъ въ день падала въ обморокъ въ нервномъ припадкѣ. Я послала за своей старой гувернанткой, которая, надо отдать ей справедливость, дѣйствовала какъ самый вѣрный другъ; она не оставила камня на камнѣ, чтобы помѣшать присяжнымъ, рѣшающимъ преданіе суду, составить обвинительный актъ; она ходила ко многимъ, говорила съ ними, убѣждала, стараясь склонить ихъ на мою сторону и утверждая, что вещи не были похищены, дверь не была взломана, и проч. и проч. Но ничто не помогло; обѣ дѣвушки подъ присягой дали свои показанія, и присяжные установили въ моемъ обвинительномъ актѣ фактъ кражи со взломомъ.

Услыхавъ это, я упала въ обморокъ и, когда пришла въ себя, думала, что умру. Моя гувернантка вела себя со мной какъ родная мать, она жалѣла меня, плакала со мной, но ничѣмъ не могла помочь; къ довершенію всѣхъ ужасовъ, по всей тюрьмѣ только и говорили, что мнѣ не избѣжать смерти, и я часто слыхала, какъ онѣ толковали объ этомъ между собой, покачивая головой и жалѣя меня; однако, никто не подѣлился со мной своими мыслями, пока наконецъ одинъ тюремный сторожъ не подошелъ ко мнѣ и, глубоко вздохнувъ, сказалъ:

— Итакъ, мадамъ Флэндерсъ, въ пятницу васъ будутъ судить (у насъ была среда); что вы думаете дѣлать?

Я поблѣднѣла, какъ полотно, и отвѣтила:

— Богъ одинъ знаетъ, что я буду дѣлать.

— Что же! — продолжалъ онъ, я не могу васъ утѣшить; готовьтесь къ смерти; я не сомнѣваюсь, что васъ осудятъ, и такъ какъ вы провинились не въ первый разъ, то по моему вамъ нельзя разсчитывать на помилованіе. Говорятъ, ваше мѣсто очень ясное и ваши свидѣтели такъ положительно обвиняютъ васъ, что противъ нихъ ничего нельзя возразить.

Это былъ ударъ, нанесенный мнѣ прямо въ сердце; долго я не могла произнести ни хорошаго, ни дурного слова; наконецъ, я разразилась рыданіемъ и сказала:

— Ахъ, что же мнѣ дѣлать?

— Что дѣлать? — отвѣчалъ онъ, вамъ надо найти пастора и поговорить съ нимъ; потому что, говоря правду, мадамъ Флэндерсь, хотя вы и не имѣете сильныхъ друзей, но мнѣ кажется, что вы не принадлежите къ здѣшнему сорту людей.

Эти хотя и искреннія слова были для меня слишкомъ жестоки; онъ оставилъ меня въ полномъ смятеніи; всю ночь я не спала; теперь только я начала молиться, чего не дѣлала со смерти моего послѣдняго мужа. Я дѣйствительно могу сказать, что теперь я молилась; ибо я была такъ смущена, мой умъ былъ подавленъ такимъ ужасомъ, что хотя я плакала и постоянно повторяла: Боже мой, сжалься надо мной! но я не чувствовала себя грѣшницей, какою была въ дѣйствительности, я не исповѣдывала передъ Богомъ своихъ преступленій и не просила у него прощенія ради любви къ Іисусу Христу; я была вся поглощена своимъ положеніемъ, я думала только о предстоящемъ судѣ, который приговоритъ меня къ смерти, и поэтому всю ночь кричала одно:

— Боже мой, что будетъ со мной? Боже мой, что мнѣ дѣлать? Боже мой, сжалься надо мной!

Моя несчастная гувернантка была не меньше опечалена, чѣмъ я, искренно каялась въ своихъ преступленіяхъ, хотя никто не обвинялъ ее, несмотря на то, что она заслуживала того же, къ чему готовилась я, какъ говорила сама: втеченіи нѣсколькихъ лѣтъ она укрывала у себя все, что воровала я и другіе, поощряя насъ на это. Она рыдала и металась, какъ безумная; ломая руки, она кричала, что она погибла, что надъ ней виситъ проклятье неба, которымъ она осуждена, погубивъ всѣхъ своихъ друзей и посылая ихъ на эшафотъ; при этомъ она назвала десять или одиннадцать именъ, которыя, благодаря ей, нашли свой безвременный конецъ!.. Вотъ и теперь она служитъ причиной моей гибели, такъ какъ убѣждала меня продолжать мое ремесло, въ то время, когда я хотѣла его оставить. Но я прервала ее слѣдующими словами:

— Нѣтъ, моя матушка, не говорите этого; вы мнѣ совѣтовали бросить все, въ то время, когда я взыскала съ купца мои протори и убытки, то же вы говорили, когда я возвратилась изъ Горнича, но я не хотѣла васъ слушать и потому васъ не за что обвинять; я сама приготовила себѣ гибель.

Такимъ образомъ мы проводили съ нею цѣлые часы. И такъ, надежды не было; процессъ шелъ своимъ путемъ, и въ четвергъ я была переведена въ зданіе суда, а на слѣдующій день я должна была предстать предъ судьями. Я подала объясненіе противъ обвинительнаго акта, не признавая себя «виновной». Дѣйствительно, я имѣла право сказать это, потому что меня обвиняли въ кражѣ со взломомъ, то есть въ томъ, что я, выломавъ дверь, взяла двѣ штуки матеріи, цѣною въ 46 фунтовъ, которыя принадлежали Антонію Джонсону, а между тѣмъ я не только не ломала замка двери, но даже и не дотрогивалась до его ручки.

Въ пятницу меня привели въ судъ. Два или три дня и плакала и такъ ослабѣла, что въ четвергъ ночью крѣпко заснула. Благодаря этому, я явилась въ судъ въ болѣе бодромъ настроеніи духа, чѣмъ ожидала.

Когда началось разбирательство дѣла и обвинительный актъ былъ прочитанъ, я хотѣла говорить, но мнѣ сказали, что слѣдуетъ сперва выслушать свидѣтелей, а потомъ меня. Свидѣтелями были извѣстныя вамъ служанки, эти, такъ сказать, двѣ тугоуздыя лошади; и въ самомъ дѣлѣ, имъ было мало, что фактъ на лицо, но онѣ преувеличили его до послѣдней степени; онѣ клялись, что я совершенно завладѣла парчей, спрятавъ ее подъ платье и выйдя съ ней за порогъ дома, такъ что я совсѣмъ ушла и была на улицѣ, прежде чѣмъ онѣ успѣли схватить и, когда арестовали, то нашли на мнѣ матерію. Въ сущности это было вѣрно, но я настаивала, что онѣ арестовали меня прежде, чѣмъ я переступила порогъ дома, хотя это не имѣло особеннаго значенія, потому что я взяла матерію и готова была унести ее, если бы онѣ не захватили меня.