Мое сердце сильно сжималось при мысли разстаться навсегда съ ребенкомъ, такъ какъ я знала, что я должна была согласиться или убить его, или уморить съ голоду отъ дурного ухода, что было почти одно и то же; безъ ужаса я не могла думать объ этомъ, и такъ какъ я была совершенно откровенна съ своей гувернанткой, которую привыкла называть теперь матерью, то и разсказала ей всѣ свои мысли и все горе по этому поводу. Повидимому, она отнеслась къ моимъ словамъ болѣе серьезно, чѣмъ прежде, но такъ какъ ея сердце зачерствѣло въ подобнаго рода вещахъ, то было совершенно невозможно тронуть ее ни религіознымъ чувствомъ, ни мученіями совѣсти убійцы; она была глуха ко всему, что имѣло отношеніе къ любви и привязанности. Выслушавъ меня, она спросила, неужели, во время моихъ родовъ, я не замѣтила, что она заботилась обо мнѣ и ухаживала за мной такъ, какъ могла это дѣлать только родная мать; я отвѣчала ей, что это была совершенная правда. Хорошо, моя милая, — продолжала она, — но я забуду васъ, лишь только вы уѣдете отсюда. Чего же вы хотите отъ меня, если сомнѣваетесь? Неужели вы думаете, что нѣтъ женщинъ, которыя могутъ считать долгомъ своей чести заботиться о порученныхъ имъ дѣтяхъ, какъ своихъ собственныхъ, только потому, что это ихъ ремесло, ихъ кусокъ хлѣба. Да, да, дитя мое! Не бойтесь. Вспомните, какъ выкормили насъ съ вами. Можете ли вы быть увѣрены, что вы питались молокомъ вашей собственной матери? А между тѣмъ посмотрите на ваше бѣлое и полное тѣло, говорила старая вѣдьма, трепля меня по щекѣ. «Не бойтесь, дитя мое, продолжала она тѣмъ же шутливымъ тономъ, я не держу убійцъ, я пользуюсь лучшими кормилицами, какихъ только можно найти и, благодаря имъ, у меня такъ же мало погибаетъ дѣтей, какъ у родной матери; въ этомъ случаѣ у насъ нѣтъ недостатка ни въ заботахъ, ни въ искусствѣ».

Она задѣла меня за живое, спросивъ, увѣрена ли я въ томъ, что меня выкормила моя мать; я была убѣждена въ противномъ, а потому задрожала и поблѣднѣла при одномъ этомъ напоминаніи. Неужели, говорила я себѣ, это созданіе волшебница, неужели она сообщается съ духами, которые могли разсказать ей, кто я, прежде чѣмъ мы встрѣтились. Я глядѣла на нее съ ужасомъ. Но, разсудивъ, что это было невозможно, я понемногу успокоилась.

— О, моя матушка, — сказала я ей, — если бы я могла быть увѣрена, что о моемъ мальчикѣ будутъ хорошо заботиться и не станутъ обходиться съ нимъ дурно, я была бы счастлива. Но меня нельзя убѣдить въ этомъ, пока я не увижу собственными глазами, а между тѣмъ видѣться съ нимъ въ моемъ положеніи, значитъ погубить и разорить себя… Поэтому я не знаю, что мнѣ дѣлать?

— Вотъ такъ прекрасная исторія, — сказала моя гувернантка. — Вы хотѣли бы и видѣть, и не видѣть вашего ребенка; вы хотѣли бы разомъ скрываться отъ него и появляться передъ нимъ, но, вѣдь, это совершенно невозможная вещь, моя милая, а вы должны поступить такъ, какъ поступала раньше васъ каждая совѣстливая мать, и довольствоваться тѣмъ положеніемъ вещей, какимъ оно должно быть, хотя бы вы желали, чтобы оно было иное.

Я поняла, что она разумѣетъ подъ словомъ «совѣстливая мать»; она хотѣла сказать «совѣстливая непотребная женщина», но не желала меня оскорбить, ибо поистинѣ я не была непотребной женщиной, такъ какъ состояла въ законномъ бракѣ, разумѣется, если не считать моего перваго мужа. Но кѣмъ бы я ни была, я не дошла еще до полнаго ожесточенія, которое свойственно людямъ этой профессіи. Я хочу сказать, что мое сердце не извратилось до такой степени, чтобы не заботиться о жизни своего ребенка и я такъ долго жила этимъ благороднымъ чувствомъ, что готова была отказаться отъ своего банковскаго друга; но съ другой стороны онъ такъ убѣдительно просилъ меня вернуться въ Лондонъ и выйти за него замужъ, что у меня почти не было силъ не исполнить его просьбы.

Наконецъ однажды ко мнѣ привели женщину изъ деревни Хортфоортъ или ея окрестностей, которая согласилась взять совсѣмъ моего ребенка за 10 фунтовъ. Если же я пожелаю прибавить ей 5 фунтовъ въ годъ, то она обязуется привозить ребенка къ моей гувернанткѣ такъ часто, какъ я назначу, или мы сами можемъ пріѣзжать къ ней видѣться съ ребенкомъ и убѣдиться, что она хорошо содержитъ его.

Эта женщина была красива и здорова на видъ, хотя она была женой крестьянина, но очень хорошо одѣта и въ чистомъ бѣльѣ. Съ тяжестью въ сердцѣ и слезами на глазахъ я позволила ей взять моего ребенка. Я отправилась въ Хортфоортъ посмотрѣть на ея помѣщеніе, осталась имъ довольна и надавала ей всякихъ обѣщаній, если она будетъ хорошо ухаживать за моимъ сыномъ. Такимъ образомъ я освободилась отъ своей главной заботы, хотя такимъ путемъ, который не вполнѣ успокоилъ мое душевное состояніе, но по крайней мѣрѣ оказался наиболѣе удобнымъ изъ всего, что я могла придумать въ своемъ положеніи.

Теперь я возобновила переписку съ моимъ банковскимъ другомъ, принявъ болѣе нѣжный тонъ. Я написала ему, что въ августѣ я надѣюсь застать его въ городѣ. На это письмо онъ прислалъ мнѣ отвѣтъ и въ самыхъ страстныхъ выраженіяхъ просилъ меня сообщить ему подробности о моемъ отъѣздѣ, съ тѣмъ, чтобы онъ могъ встрѣтить меня на дорогѣ за два дня. Это поставило меня въ большое затрудненіе, и я не знала, какъ отвѣтить ему. Наконецъ, мнѣ пришло въ голову поѣхать въ деревню, что было превосходной маской, прикрывавшей всѣ мои дѣла отъ гувернантки, такъ какъ она не знала, гдѣ живетъ мой новый любовникъ, въ Лондонѣ или Ланкаширѣ; а когда я объявила ей о своемъ рѣшеніи, то она вполнѣ убѣдилась, что онъ живетъ въ Ланкаширѣ.

При разставаніи съ моей старой матроной, она между прочимъ замѣтила мнѣ, что не напоминаетъ о перепискѣ, зная, какъ я люблю своего ребенка. Эта любовь заставитъ меня написать ей и даже самой пріѣхать къ нему, когда я буду въ городѣ. Я увѣряла ее, что она не ошибается, и уѣхала, сильно радуясь, что наконецъ освободилась и ушла изъ этого дома не смотря на всѣ его удобства и на всѣ любезности его хозяйки.

Я заняла мѣсто въ каретѣ, но не воспользовалась имъ до станціи назначенія, а вышла въ городѣ Стенъ, въ Чесширѣ, гдѣ я не только не имѣла никакихъ дѣлъ, но даже ни одного знакомаго; тѣмъ не менѣе, зная, что съ деньгами въ карманѣ вездѣ чувствуешь себя дома, я прожила здѣсь два или три дня, до тѣхъ поръ, пока представился случай ввять мѣсто въ другой каретѣ и возвратиться въ Лондонъ. Я послала своему другу письмо, въ которомъ назначила, по указанію моего кондуктора, день, когда я пріѣду въ Стени Страдфордъ.

Онъ такъ поздно получилъ отъ меня извѣстіе, что не имѣлъ времени доѣхать къ ночи въ Стени Страдфордъ, гдѣ мы должны были встрѣтиться, но встрѣтилъ меня только на слѣдующее утро въ Брикхилѣ, какъ разъ тогда, когда мы въѣзжали въ этотъ городъ.

Признаюсь, я очень обрадовалась этому свиданью, потому что въ прошлую ночь я думала, что обманываюсь въ своихъ надеждахъ. Онъ вдвойнѣ меня обрадовалъ тѣмъ, что пріѣхалъ въ блестящей каретѣ, четверкой лошадей и съ лакеемъ.

Немедленно онъ вывелъ меня изъ почтовой кареты, которая остановилась въ городской гостинницѣ; остановившись тамъ же, онъ велѣлъ распречь лошадей и приготовить для насъ обѣдъ. Я спросила, зачѣмъ это, говоря, что я думала продолжать дальше путешествіе; но онъ сказалъ, что послѣ такой дороги мнѣ необходимъ отдыхъ, что, здѣсь прекрасная гостинница, и потому во всякомъ случаѣ мы здѣсь останемся ночевать.

Я не особенно настаивала на своемъ, такъ какъ было не благоразумно отказать ему въ нѣкоторой любезности, имѣя въ виду, что онъ пріѣхалъ меня встрѣтить, сдѣлавъ много затратъ; такимъ образомъ я скоро уступила, и мы остались.

Послѣ обѣда мы отправились осмотрѣть городъ, церковь, поля и деревню, какъ это обыкновенно дѣлаютъ всѣ путешественники; нашъ хозяинъ провожалъ насъ въ церковь. При этомъ я замѣтила, что мой джентльменъ разспрашивалъ его о пасторѣ, и тотчасъ же подумала, что онъ хочетъ предложить мнѣ повѣнчаться, а отсюда скоро послѣдовалъ выводъ, что я не откажу ему, ибо, говоря откровенно, я была теперь не въ такомъ положеніи, чтобы сказать ему нѣтъ. Теперь у меня не было основаній рисковать подобнымъ образомъ.