Она делает глубокий вдох, собираясь с духом.

— Только если ты пообещаешь, что сделаешь все, чтобы не умереть. Ты вернешься ко мне, insh’Allah⁴⁹, — ее голос становится тихим – слишком тихим. — Салама, пожалуйста. Не будь мученицей. Борись, чтобы остаться в живых, — ее слова падают, как маленькие камешки на дно озера, и в глубине моих глаз горит. — Я обещаю.

Ее руки ослабевают в моей хватке.

— Тогда я тоже обещаю.

Хауф ждет меня у окна, когда я закрываю дверь спальни.

— Это ошибка, — говорит он. Он смотрит на меня с раздражением. — Ты так близка к тому, чтобы уехать. Зачем ты подвергаешь себя риску?

Вздыхаю и сажусь на кровать.

— Я знаю, ты хочешь, чтобы я держалась подальше от неприятностей. Но в Сирии нигде не безопасно. Меня может взорвать бомбой прямо сейчас.

Он стоит передо мной, скрестив руки.

— Ты дура, если думаешь, что они не сосредоточат все свои силы на протестах завтра.

Я киваю.

— Ты прав. И ты не дашь мне покоя все это время. Так что, давай заключим сделку.

Он выпрямляет спину. От него не исходит ужасающая аура, только интерес.

Я выпячиваю подбородок.

— Покажи мне наихудший сценарий.

Он смеется.

— Повтори-ка?

— Покажи мне наихудший возможный исход. Ты показываешь мне прошлое. Покажи мне будущее. Покажи мне боль Лейлы. Если я смогу с этим справиться, ты оставишь меня в покое на всю ночь. Ты не будешь мне угрожать.

Он наклоняет голову набок, его глаза блестят.

— Показать тебе твой арест. Кенан подвергается пыткам. Его братья и сестры убиты. Все, чтобы удержать тебя от завтрашнего похода?

Холодный пот выступает у меня на лбу.

— Да.

Он изучает меня в течение минуты, затем поднимает пальцы.

— Не вини меня, если это тебя уничтожит. Сейчас это могут быть галлюцинации, Салама, — он наклоняется, приближая свое лицо ко мне. — Но это очень вероятная реальность.

Мои руки дрожат, и я сжимаю их в кулаки.

— Сделай это, — говорю я, мой голос дрожит.

Он ухмыляется и щелкает пальцами.

Следующий день проходит в бешеной суматохе, мою глотку обжигает привкус желчи. Я не сомкнула глаз, и голова словно свинцовая после того, что вчера сделал Хауф. Тру глаза, отгоняя от себя крики мучений, которые все еще звучат в моей голове. Мои глазные мышцы болят от того, как много я вчера плакала, но я стою твердо.

— Все собрала? — спрашивает Ам, когда я протягиваю ему его таблетку Панадола. — Ничего слишком тяжелого. Это судно беженцев, а не круизный лайнер.

— Я знаю, — огрызаюсь я. Смотрю на своих пациентов, разбросанных повсюду; я вижу их красные глаза, слышу их надрывный кашель. — Как мы пройдем через военные границы?

Он смотрит в сторону, убеждаясь, что мы вне зоны слышимости.

— Я знаю охранников, которые там стоят. Некоторые хотят заработать. Им ничего не стоит пропустить тебя за правильную цену.

Отвращение оставляет послевкусие хуже желчи на моем языке.

Ам пожимает плечами.

— Это бизнес, Салама.

Я фыркаю.

— Называй это как хочешь, но не лги мне.

Во время перерыва я отхожу в кладовую, читаю этикетки на лекарствах, чтобы успокоиться.

— Привет, — слышу я, как Кенан говорит из дверного проема.

Мое сердце замирает, и я прогоняю образ его избитого, с кровью, льющейся из глазниц.

— Привет.

— Могу ли я присоединиться к тебе? — он играет с краем своего свитера. Его лицо покрыто морщинами, волосы в беспорядке, и он выглядит так, будто тоже не спал. Должно быть, тяжесть его решения уехать сказалась на нем.

— Конечно, — говорю я и машу рукой в сторону пустого пространства передо мной. — Как Лама?

Он садится и прислоняется спиной к одному из шкафов.

— Ей намного лучше. Alhamdullilah⁵⁰. Ее сердцебиение в норме - я сам его подсчитал. Мы следим за тем, чтобы она пила много воды. Юсуф теперь дышит легче, когда она пьет, — он разминает пальцы и через мгновение говорит: — Насчет сегодняшнего вечера. Ты должна мне кое-что пообещать.

— Что?

— Мы будем вместе. Но если со мной что-то случится, ты должна спастись сама. Если увидишь, как меня утаскивают, беги. Поняла?

Нет. Мне это не нравится.

— Кенан...

Выражение его лица свирепое.

— Салама, пообещай мне, — когда я ничего не говорю, он повторяет более твердо. — Салама.

— Обещаю, — шепчу я, ненавидя даже думать об этом. — Я... я позабочусь, чтобы твои брат и сестра нашли твоего дядю, если… — замолкаю. Я даже не могу этого сказать. — А если со мной что-то случится, пожалуйста, позаботься о Лейле.

— Обещаю, — он хрустит костяшками пальцев.

— Я сказал Юсуфу, где живет Лейла, на случай, если мы оба… — и его слова тоже замирают.

— Правильно.

Его глаза изучают меня, и я борюсь с желанием закрыть лицо. Вместо этого я прочищаю горло и беру коробку с лекарствами.

— Что это? — спрашивает он.

— Мое любимое, — отвечаю я, радуясь возможности сосредоточиться на чем-то другом, а не на том, как он смотрит на меня. — Адреналин. Волшебный препарат для сердца. Он спасает столько жизней.

— Как его использовать? — спрашивает он тихим голосом, и я чувствую, что мне тоже может понадобиться укол.

— Прямо в сердце. Но это неважно. Внутривенно тоже действует мгновенно.

Он кивает, но не перестает смотреть, и я начинаю думать, что у меня что-то на лице.

— Эм, это…

— Как твои глаза всегда так ярко сияют? — перебивает он.

— Что? — смеюсь я.

— Когда я впервые тебя встретил, я подумал, что это игра света. Но это не так. В этом складе ужасное освещение, и они все равно выглядят как растопленный мед.

У меня перехватывает дыхание. Его лицо краснеет, и он отводит взгляд, глядя в сторону двери.

— Извини, — запинаясь, говорит он. — Я не хотел быть таким навязчивым.

— Все в порядке, — шепчу я, теребя коробку с адреналином. У меня? Красивые глаза? Давно не слышала этого.

Голоса доносятся через открытую дверь.

— Они убили его. Человека с розами.

— Гиат Матар? — говорит пожилая женщина, потрясенная.

— Да. Он всего лишь подарил военным цветы. Его жена беременна их сыном. Это прямо здесь, на Facebook. Его замучили до смерти.

Коробка с адреналином выскальзывает из моих пальцев и с грохотом падает на землю. Кенан закрывает глаза, и его черты лица искажаются от горя. Когда он наконец их открывает, он встает и останавливается у двери.

— Встретимся в пекарне Al-Ameer, хорошо?

Я киваю, и он уходит. Мое сердце снова начинает биться нормально, но печаль выливается в слезы. Запрокидываю голову и делаю глубокий вдох.

— Думаешь отступить? — спрашивает Хауф, появляясь передо мной.

— Нет, — шепчу я, и мой голос дрожит. На этот раз не от ужаса. — Я их ненавижу.

— Я знаю, — любезно отвечает Хауф. — И должен сказать, что это чудесно выглядит на тебе, — он делает паузу. — То, что я показал тебе вчера вечером, Салама... все эти сценарии могут стать реальностью.

Больно глотать, но мое желание быть сильнее ужасов, с которыми я сталкиваюсь, намного перевешивает все остальное. Это успокаивает мое сердце.

— Не могу сказать, что буду в восторге, если ты уйдешь сегодня. Так ты полностью готова столкнуться с этими последствиями?

Я медленно киваю.

— Это цена будущего со свободой, Хауф. Это цена, которую Хамза платит каждый день. Но я сирийка. Это моя земля, и, как и лимонные деревья, которые росли здесь веками, пролитая кровь не остановит нас. У меня есть вера в Бога. Он защитит меня. Меня насильно кормили угнетением, но я больше не буду глотать его горький вкус. Несмотря ни на что.