Слабые голоса раненых просачиваются сквозь трещины в стенах больницы, и я закрываю глаза, не в силах удержать их боль в своем сердце, не сжавшись в себе и не зарыдав до смерти. Почему? Почему нам никто не помогает? Почему нас оставляют умирать? Как мир может быть таким жестоким?

Обнимаю колени, подпирая голову руками.

— Я измотана, — шепчу я.

— Я тоже, — отвечает Кенан.

Качаю головой.

— Нет. Я измотана всем этим. Измотана тем, что мы задыхаемся, и всем наплевать. Измотана, что мы даже не чья-то запоздалая мысль. Измотана, что мы даже не можем иметь элементарных прав человека. Я измотана, Кенан.

Чувствую его взгляд на себе, но когда я поднимаю голову, я смотрю на горизонт неба, проглядывающий сквозь разрушенные здания. На синий и серый.

— Я также зла, — продолжаю я.

И понимаю, что гнев всегда был там, рос медленно и верно. Он начался давно, когда я родилась под пятóй диктатуры, которая продолжала оказывать давление, пока мои кости не сломались. Он разгорелся в маленький огонек, когда мама и я держались за руки и молились, пока гортанные голоса протестующих рикошетом отражались от стен нашей кухни. Он слился с моими костями, его пламя лижет мой миокард, оставляя после себя разложившиеся клетки, когда Бабу и Хамзу забрали. Он нарастал, нарастал и нарастал с каждым телом, лежащим передо мной. И теперь это ревущий огонь, потрескивающий по моей нервной системе.

— Завтра годовщина революции, — говорю я, и Кенан шевелится. — Я хочу уехать.

Эти четыре слова срываются с моих губ, и я жду, когда знакомое чувство ужаса прорвется сквозь меня, отравляя мое желание. Но этого не происходит. Нет. Хватит.

Хауф появляется в углу моих глаз, но я отказываюсь смотреть в его сторону, зная, что не найду там поддержки. Это мой выбор, а не тот, который он направляет. Вместо этого я смотрю на Кенана, чьи глаза отяжелели от эмоций.

— Ты уверена? — спрашивает он, и я почти улыбаюсь.

Киваю. Это решение проясняет мой разум. Я хочу, чтобы мой голос присоединился к голосу моего народа. Хочу пропеть свои печали. Хочу оплакать наших мучеников. Возможно, это последний раз, когда я чувствую себя частью Сирии, прежде чем лодка увезет меня. Я больше не хочу этого страха.

Кенан стоит, отведя взгляд, а затем говорит довольно грубым тоном:

— Ты назвала это революцией.

Я смотрю на свои кроссовки.

— Ну... это то, что есть.

Он теребит рукав своей куртки, прежде чем повернуться ко мне.

— Давай я отведу тебя домой.

Поднимаю глаза.

— Что насчет твоего брата и сестры?

— Поверь мне. Я бы не предлагал, если бы не был уверен, что с ними все в порядке, — говорит он. — insh’Allah⁴⁷.

— Тогда позволь мне забрать мою сумку, — поднимаюсь и иду к дверям, но моя рука крепко сжимает ручку, мои мышцы застывают. Гнев есть, но он не стер бремя, которое оставили на моих плечах мертвецы.

— Я заберу ее. Она на складе, да? — тихо говорит Кенан.

Я киваю. Когда он открывает дверь, чтобы проскользнуть внутрь, кашель и тихие крики раненых заставляют мое горло сжиматься, прежде чем дверь захлопывается, заглушая их.

Наша дорога назад наполнена тишиной, и я позволяю себе смотреть на него, замечая, как поникли его плечи. Чувствую, как в его голове тоже бушует буря. То, что он увидел сегодня, быстро раскалывает его решимость уехать. Но он должен знать, что в этом уравнении нет правильного ответа. Уехать — меньшее из двух зол. Внешний мир небезопасен для его брата и сестры, чтобы рисковать уйти самостоятельно, и Кенан будет уничтожен, если с ними что-то случится. Но мне нужно знать — нужно услышать эти слова еще раз.

Когда мы доходим до моей входной двери, он прислоняет голову к изрешеченной пулями стене.

— Ты все равно пойдешь с нами, да? — шепчу я, и он смотрит на меня.

— Да, — тихо говорит он.

Он отталкивается, проводит рукой по волосам. Его глаза стеклянные, и он пинает случайный камешек. Тот отскакивает, жалко ударяясь о какой-то мусор.

— Я просто... — начинает он, с силой выдыхая. — Салама, я чувствую себя таким беспомощным. Я оставляю их позади. И после того, что произошло сегодня? — в его глазах плещется боль. — Я нужен Сирии, но бросаю ее.

Я качаю головой.

— Нет, ты не нужен. Что делают здесь наши люди — протесты? Это прекрасно и очень нужно, но чьи умы ты здесь меняешь? Ты можешь сделать так много извне. Можешь физически достучаться до людей, которые оставляют комментарии к твоим видео. С твоим талантом плести истории нам нужен твой голос, чтобы усилить их здесь. Вот как ты должен сражаться.

Он смотрит на меня, легкий розовый румянец покрывает его щеки.

— И мы вернемся, — говорю я дрожащим голосом. — Insh’Allah⁴⁸, мы вернемся домой. Мы посадим новые лимонные деревья. Мы восстановим наши города и будем свободны.

Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на умирающий закат, а затем на сумеречную синеву, поглощающую свет. Ночь приближается быстро, но я знаю, что она не вечна. Это покрывало тьмы не навсегда. Их зло не вечно. Не вечно, пока у нас есть вера и история Сирии, текущая в наших венах.

— Салама, — шепчет Кенан.

От того, как он смотрит на меня, воздух вырывается из моих альвеол. Это взгляд, о котором я читала только в книгах и видела в фильмах. Никогда не думала, что увижу его в реальной жизни, и уж точно не при таких обстоятельствах.

Он подходит ближе, его пальцы касаются края моего лабораторного халата, и все замирает. Мертвые листья танцуют у наших ног, холодный ветер, щебечущие птицы. Все. Даже мой разум.

Мое сердце перемещается из грудной клетки в пищевод, и я смотрю на его длинные пальцы, сжимающие верхнюю часть моего кармана.

— Ты права. Мы вернемся, — шепчет он, и я осмеливаюсь поднять взгляд. Я опьянена тем, как он смотрит на меня. Так близко, так по-доброму, так красиво.

Во мне возникает новая потребность прикоснуться к его щекам, приблизить его и почувствовать его щетину под своими руками. Просто забыть всю эту боль.

Его изумрудные глаза на несколько секунд опускаются на мои губы, а затем он отворачивается.

— Пока, — шепчет он, и затем он уходит.

Жизнь возвращается в мир, листья шелестят. И я остаюсь тосковать по большему.

— Так ты уезжаешь? — тихо спрашивает Лейла, и я наклоняю голову ей на плечо, обхватив ее за руку. Мы не двигались с этого места на диване с тех пор, как я вернулась домой, наши конечности все еще немного дрожали от сегодняшнего ужаса.

— Ты думаешь, мне не стоит?

Она качает головой.

— Вовсе нет. Это твой жизненный путь, Салама. К тому же, ты сестра Хамзы, я не удивлена. Но что заставило тебя решиться поехать?

Я сжимаю ее руку, закусывая губу.

— Я так долго боялась. Конечно, я ненавижу режим, но часть меня — трусливая часть — думала, что, может быть, если не пойду на протесты и, не дай Бог, военные победят до того, как мы сядем на лодку, меня не будут пытать. Что они отпустят Бабу и Хамзу. Но теперь... Баба мертв, а Хамза… — я останавливаюсь. — Часть меня хотела, чтобы все вернулось на круги своя. Вернулось к жизни в страхе. И я ненавижу эти мысли, — поднимаю голову и вижу сочувствие в глазах Лейлы. — Чувствую себя лицемеркой.

— Салама, человеку свойственно испытывать страх. А ты не лицемерка.

— Надеюсь на это, — шепчу я. — Я бы распорола вену ради Сирии. Если бы моя кровь могла спасти ее. Если бы моя смерть принесла нашему народу справедливость, я бы не поехала... в этом нет никаких сомнений.

— Знаю.

Закрываю глаза.

— Это самое близкое, что я чувствую к тому, чтобы быть — это мой способ попросить прощения за то, что я ушла.

Лейла прижимается щекой к моей голове.

— Я знаю.

После нескольких минут молчания я говорю:

— Я не знаю, что произойдет завтра. Но если я не... если... пожалуйста, найди Ама. Садись в эту лодку. Живи ради меня и Хамзы. Воспитай малышку Саламу? — я откидываюсь назад и яростно хватаю ее за обе руки. — Пообещай мне.