– Это так непросто.

Тишина. Две секунды. Мой прожигающий дядю взгляд.

– Да, сделаю я, не переживай. Обещал же, – Корней нехотя кивнул. Снова поправил запонку. Потом переключился – резко, без перехода:

– Насчёт раута. Зосима звонил трижды, лично. Совет директоров ждёт точного времени. Если отменим – рынок прочитает как слабость, акции просядут.

– Какой раут? Таша в капсуле, Филин жаждет моей кровушки…

– Именно поэтому нельзя отменять. Приглашения разосланы, партнёры ждут. Одна отмена – и мы потеряем больше, чем стоит весь твой столичный хаос.

Он был прав. И я ненавидел себя за то, что это понимаю.

– Итак, сегодня вечером.

– Сегодня, – повторил я, как приговор.

Вернулся Мельников – в свежем халате, с планшетом и маленьким портативным инъектором.

– Она уснула глубоким сном, это хорошо. К вечеру сможет вставать, но ночь под наблюдением. – Он посмотрел на меня поверх очков. – И вам, Александр Иванович, нужно поспать. Вот, возьмите.

Он протянул мне инъектор.

– Одной дозы достаточно, чтобы снять напряжение и проспать от трех до четырех часов. Вам это сейчас крайне необходимо.

– Только не переборщи, – усмехнулся дядя, – наш Гиппократ мне уже давал такие успокоительные. Я сутки потом глаза открыть не мог.

– Не потому ли, что вы впрыснули тогда в себя всю обойму, Корней Николаевич? – парировал Мельников, и видя стушевавшегося дядю, снова повернулся ко мне. – Не переживайте. Если вдруг поймёте, что ввели лишнюю дозу, нажмите на вот этот рычажок. Там капсула с тонизирующим. Это вас сразу взбодрит.

Я кивнул, соглашаясь и пряча инъектор в карман, ведь и так еле стоял на ногах. Мы вышли с Корнеем на улицу. Утренний воздух ударил мне в лицо – свежий, с привкусом выхлопных газов и жасмина с больничной клумбы. После бессонной ночи под люминесцентными лампами солнце казалось невыносимо ярким.

– Мне нужно домой, – сказал я. – Душ, сон, чистая одежда.

– Везунчик. – Корней потёр переносицу. – А мне разгребать с организацией светской вечерники. Твоя бабушка улетела на Деметру-3 не одна. Как оказалось вредная старушка забрала с собой практически весь штат поваров. Шеф-повара, двух су-шефов, кондитера. И робота-мажордома в придачу.

– Зачем ей на Деметре-3 три повара?

– Затем, что это – Кристина Ермолаевна Василькова, – Корней вздохнул с обречённостью человека, давно переставшего искать логику в действиях своей матери.

Я хмыкнул, соглашаясь с дядей и без слов.

– Возьми Ипполита, – неожиданно вспомнил я. – Он, конечно, серия устаревшая, но двадцать лет проработал мажордомом в нашем особняке. Протоколы приёмов, рассадка, координация – всё до сих пор в базе. Он этот дом знает лучше собственных микросхем.

Корней остановился – и посмотрел на меня так, словно я предложил ему атомную бомбу против тараканов.

– Ипполит. Наш старый вредный Ипполит. А ведь и правда… Александр, ты гений. Залечу к тебе, заберу его.

– Только не трогай при нём вазы. Он до сих пор не простил Толику одну китайскую.

Корней уже набирал что-то на браслете, двигаясь к своему чёрному аэромобилю. Развернулся на полушаге:

– К семи будь в особняке. Парадный костюм и всё такое. И – выспись, пожалуйста.

– Есть, сэр, – буркнул я ему вслед.

Он улетел. А мой план на утро был тут же пересмотрен – без моего участия.

Ко входу в медцентр, как только машина Корней взмыла в воздух, приземлился полицейский бобик – угловатый, потрёпанный, покрытый вмятинами, как ветеран уличных войн. В салоне сидел Вилисов. При виде меня выскочил, одёрнул куртку и попытался совместить приветливую улыбку со служебной строгостью. Получилась гримаса.

– Александр Иванович! Капитан Филин направил… вы обещали утром показания…

– Ладно, поехали.

Северное Медведково – двадцать минут в полицейском бобике, где пахло дешёвым освежителем и несбывшимися мечтами о карьере. Вилисов вёл осторожно, объезжая воздушные ямы с трепетностью хирурга. Молчал, поглядывая украдкой, словно хотел что-то спросить, но не решался.

– Спрашивай, – сказал я, когда его косые взгляды стали невыносимы.

– Как она? Девушка ваша. Живая?

– Поправляется.

– Слава богу. – Он сглотнул, потом, тише: – А вот Петренко… вы его знали?

– Нет.

– Хороший был мужик, – Вилисов стиснул штурвал. – На пенсию через полгода. Дачу строил, баню поставил, теплицу… Фотографии показывал на прошлой неделе.

Его голос дрогнул. Я не стал ничего говорить. Иногда молчание – единственное, что можно предложить.

Прилетели. Снова кабинет Филина. Капитан ждал за столом, заваленным бумагами и одноразовыми стаканчиками. На стене за его спиной – карта района с красными булавками-маячками, фотографии подозреваемых, схема космодрома «Южный-7», похоже, того самого, на котором всё это случилось, обведённая красным маркером.

– Садитесь, гражданин Васильков.

О, как. Гражданин. Без «Александр Иванович». Как подозреваемого. Стул для посетителей – жёсткий, неудобный, рассчитанный на то, чтобы допрашиваемый чувствовал себя как на электрическом стуле. Я сел и позволил себе внутреннюю усмешку, вспоминая и этот стул и кабинет, в котором был уже раз десять.

Допрос продолжался примерно минут сорок. Филин, строя из себя великого сыщика, давил методично, возвращаясь к одним и тем же вопросам с разных углов – как боксёр, работающий по корпусу. Зачем я был на космодроме. Кто информатор. Откуда у журналистки эти контакты. Знал ли я, что будет стрельба. Почему я улетел с планеты, несмотря на то, что подписал бумаги о запрете покидать столицу. Я отвечал максимально ровно, по фактам, решив не вступать ни в какие споры, чтобы вся эта волокита поскорее завершилась.

Когда он в третий раз попытался вывернуть мои показания, намекая, что возможно стреляли вообще мои штурмовики. Что у него в голове твориться! Я не стал даже отвечать, поднялся и подошёл к его столу, чтобы поставить электронную подпись под протоколом допроса.

Филин как всегда побагровел. Рот открылся и закрылся – как у рыбы, выброшенной на берег.

– Не покидайте столицу, Васильков, – бросил он мне в спину, когда я подписал протокол и повернулся, чтобы выйти.

– В прошлый раз я тоже не покидал. Чётче формулируйте запрет. Астероидный пояс, который я посетил, вообще-то, находится в столичной звёздной системе. – Я обернулся в дверях и на последок бросил. – Вас не предупреждали, что со мной нужно разговаривать вежливее?

Вышел, не дожидаясь ответа.

В коридоре Вилисов подскочил ко мне как пружинный чёртик.

– Как прошло? Шеф сильно злился?

– Переживу. Спасибо, что подвёз.

Мы пожали друг другу руки. Его ладонь – влажная, нервная. Парень за одну ночь повзрослел на пять лет: потерял коллегу, участвовал в перестрелке стрельбу, получил разнос от начальства. Хотя к последнему он явно привык.

Я вышел на крыльцо отделения и полной грудью вдохнул утренний воздух. Половина девятого. Так возьму такси, прилечу, приму душ, покимарю – вечером на чёртов раут.

Хотел был уже вызвать машину, как заметил у обочины, метрах в двадцати, стоящий золотой аэроджип. Пафосный – тонированные стёкла, хромированные антигравы. Машина, которая кричала «у моего хозяина больше денег, чем вкуса».

А рядом – знакомая фигура. Невысокий, худой, с нервным тиком – голова дёргалась влево каждые несколько секунд. Кожаная куртка, золотая цепь, беспокойные, бегающие глазки.

Я его сразу узнал. Это же Зёма. Подельник Скуфа.

Он заметил меня первым. Оттолкнулся от джипа, подошёл развязной походкой человека, который провёл всё утро в ожидании и устал от собственного терпения. Тик усилился – голова дёргалась как испорченный метроном.

– Э, выглядишь паршиво. Что, мусора прессовали?

– Есть дело?

Он огляделся по сторонам – быстро, инстинктивно, как зверёк, привыкший к тому, что за каждым углом может быть ловушка. Шагнул ближе. Понизил голос.

– Скуф просил передать. Помнишь, мы обещали кое-кого найти?