За шесть часов я не прочитал ни одного сообщения, не проверил новости, не думал ни о чём, кроме цифр показаний, будто в них разбирался. Весь мир сузился до размеров палаты – и мне этого было достаточно.

Дверь тихо открылась. Мельников вошёл боком – планшет в одной руке, две чашки кофе в другой. Чёрный, без сахара, крепкий – запах ударил по обонятельным рецепторам с точностью снайперской пули, и после бессонной ночи этот аромат был почти физически болезненным.

– Доброе утро, Александр Иванович. Хотя, судя по вашему виду, «доброе» – преувеличение. Так и не отошли?

Я взял чашку. Горячая. Хорошо.

– Как она?

Мельников пробежал пальцем по данным на планшете.

– Капсула работает штатно. Регенерация даже опережает график. Гемоглобин восстанавливается, воспалительные маркеры в норме. Девушка оказалась на редкость сильная.

– Знаю.

Он закрыл планшет. Помолчал. Сделал глоток из своей чашки. Снова помолчал – и это второе молчание было другим. Тяжёлым, как камень.

– Что-то не так, док?

Мельников поставил чашку. Аккуратно, точно по центру подноса – движение человека, который тянет время.

– Ночью, я провёл более тщательный осмотр. – Он подбирал каждое слово, как сапёр подбирает инструмент. – Рваные раны от так называемых щупалец ушкуйников имеют определённую специфику. Этому посвящены несколько статей в голонете, я с ними ознакомился. Так вот, они имеют рваные края, неровный профиль, характерный рисунок повреждений. Кстати, я и раньше сталкивался с подобными ранениями.

Голубой свет капсулы играл на стёклах его очков.

– Так вот рана на теле госпожи Николаевой не вполне соответствует. Края слишком ровные. Угол нанесения странный – если нападавший стоял перед ней, траектория должна была быть другой. Как если бы…

Движение за стеклом.

Мы оба повернулись к капсуле – синхронно, как по команде. Таша шевельнулась. Пальцы дрогнули, а веки девушки разомкнулись. Глаза ещё сонные, чуть расфокусированные, но живые – нашли меня сквозь стекло.

И она улыбнулась. Слабо, одними уголками губ, сквозь остатки седативных препаратов. Я выдохнул.

Мельников уже был у пульта управления, пальцы главврача порхали по сенсорной панели.

– Активация протокола пробуждения. Давление в норме, сатурация девяносто семь…

Крышка капсулы приподнялась с тихим шипением. Регенерационная жидкость была в резервуаре, который в свою очередь покоился на животе Таши. На животе, где ещё несколько часов назад было рваное месиво, а сейчас, после того, как Мельников отсоединил резервуар, осталась розовая полоса свежей кожи – тонкая, нежная, как шрам на молодом дереве.

– Привет, – сказал я. Голос вышел хриплый.

– Привет. Ты ужасно выглядишь.

– Мне уже второй раз сегодня это говорят.

– Значит, надо задуматься, – пошутила она.

Мельников осмотрел рану – быстро, профессионально. Таша поморщилась от его прикосновения.

– Как вы себя чувствуете, дорогая? Боль? Тошнота?

– Тянет немного. И пить хочу. Ужасно.

Медсестра-андроид поднесла воду. Таша сделала несколько жадных глотков, откинулась на подголовник. Цвет лица уже менялся – с белого на бледно-розовый. Мельников задержал на ней взгляд – на секунду дольше, чем требовала врачебная проверка. То, что он начал говорить про ровные края и странный угол, мелькнуло в его глазах и спряталось обратно за профессиональную маску. Он ввел какие-то препараты, и Таша снова уснула – быстро, почти мгновенно, как засыпают младенцы, когда набегаются и просто отключаются, будто села батарейка.

– Я побуду рядом, – негромко сказал Мельников. – Она проспит ещё несколько часов.

Я хотел было наругать своего начмеда, что не дал мне с Ташей и парой фраз перекинуться, но сдержался, кивнул и вышел в коридор.

Мысль зацепилась за край сознания про то, что хотел сказать Мельников перед тем, как Таша очнулась, но додумать и вспомнить я не успел. Дверь лифрта открылась и передо мной вырос дядя Корней.

Свежинький. Выбритый до синевы. Тёмно-серый костюм с матовым блеском четырёхзначного ценника, белоснежная рубашка, запонки с сапфирами. И запах дорогого одеколона, который ворвался в стерильность палаты, как незваный гость на похороны.

Шесть утра – а он выглядел так, словно провёл ночь в спа-салоне.

– Санёк, привет.

Обнял меня крепко, по-родственному. Пуговица пиджака впилась мне в рёбра. Отстранился, держа за плечи, – холодные глаза быстро обежали моё лицо, руки, помятую одежду. Считали информацию. Оценили ущерб.

Первый жест после объятия – поправил запонку на левом рукаве. Привычный переключатель из режима «родственник» в режим «исполнительный директор большой корпорации».

– Ну, рассказывай, как дело было.

Я рассказал. Коротко, как рапорт. Космодром. Оперативники на хвосте – люди Филина. Таша пошла на встречу с своим информатором. Потом стрельба – снайпер сверху. В итоге, информатор мёртв. Один из оперативников убит. Таша ранена. Оба нападавших, а их было минимум двое, скрылись.

Корней слушал как принимают сводку – с каменным лицом и работающим мозгом.

– Плохо, что опера завалили, – констатировал он. – Филин наверное в ярости.

– Вилисов ночью звонил.

Пауза. Потом глаза дяди сузились.

– Ладно, замнем. А теперь объясни мне, какого чёрта ты полез на заброшенный космодром ночью, без охраны, с двумя полицейскими щенками вместо прикрытия?

– Корней, хоть ты не начинай…

– Ты – глава корпорации. Не курсант, уже не штрафник. У тебя есть собственная служба безопасности. Ты мог просто позвонить – одним щелчком я поднял бы группу за двадцать минут. Но нет. Ты решил поиграть в героя.

– Ташин человек не стал бы ждать, да и Валера тоже.

– Ты вообще знал, кто этот информатор? Откуда он? Ты же понимаешь, что попал в ловушку?

Справедливые вопросы. На которые у меня не было ответов.

– Ладно, – Корней выдохнул. – Что сделано, то сделано. Как твоя девчонка?

– Стабильна. Приходила в сознание. Сейчас спит. – ответил я и тут же перевел разговор на другую, не менее интересующую меня тему. – Как там по демобилизации у нас дела? Увольнительная подходит к концу. Чтобы успеть на Новгород-4, вылетать нужно крайний срок завтра. Полёт – примерно четверо суток. Задержимся хоть на день – объявят дезертирами. Это трибунал.

Корней на секунду завис, и на его лице мелькнуло что-то похожее на вину.

– Твоя демобилизация решена. Приказ полковника Кнутова подтверждён – героизм при защите гражданского населения рудника. Документы в работе, даже подмазывать никого не пришлось. Так что тебя в дезертирстве никто не обвинит, ибо больше ты не в штрафбате.

Я выдохнул. Медленно, глубоко. Неужели не нужно возвращаться на Новгород-4. Не нужно снова в джунгли, где каждый куст может оказаться богомолом. Свобода – простое слово, за которым целая жизнь.

Эйфория продержалась секунды три. Потому что за эти секунды я вспомнил пять лиц.

– А остальные?

Корней взял мою чашку кофе – остывшую – и сделал глоток. Тактика затягивания.

– С остальными сложнее, – признал он. – Слишком много натворили твои штрафники до встречи с тобой. У каждого такие скелеты в шкафу, что странно, как они отделались штрафбатом, а не расстрельным взводом.

Он провёл рукой по лацкану – машинальный жест, который выдавал его больше, чем любые слова.

– Я тут почитал их досье – нападение на старшего по званию при отягчающих, убийство сослуживцев. Да там лучше вообще не заглядывать в дела, если хочешь спокойно провести ночь. Плюс столичные подвиги – «Эпионы», налет на «КиберСистемы», смерть Крылова… Твои архаровцы отметились так, что в военной прокуратуре при Адмиралтействе при их именах начинается нервный тик.

– Последнее – по моей инициативе, – сказал я максимально строго посмотрев на Корнея, который явно не хотел заморачиваться с какой-то там солдатнёй. – Не важно. Повторяю ещё раз, последний, используй все имеющиеся связи. Все. И столько денег, сколько понадобится. Но вытащи их.