Сколько я так просидел – не помню. Минуту, десять, полчаса. Время размазалось, как кровь по ладоням, – бесформенное и не желающее двигаться.

Вибрация браслета вернула меня в реальность. На экране – входящий вызов. «Папа».

Я ответил.

– Мажорчик! – голос сержанта Рычкова был одновременно злым и обеспокоенным, что создавало ту неповторимую комбинацию, знакомую каждому, кто хоть раз служил под его началом. – Ты где пропал?! Видел входящие от нас?! Их, если не заметил, уже с полсотни! Я тебе звоню, Толик звонит, Капеллан… этот молится, Кроха стены ломает, Мэри точит свой нож – весь дом стоит на ушах!

– А кто поднял шум? – устало спросил я.

– Твой дядя позвонил… но, только ничего не сказал.

– Понятно… Я в нашем медцентре. Таша ранена.

Пауза. Короткая, тяжёлая. Папа умел молчать красноречивее, чем иные говорят.

– Серьёзно?

– Серьёзно. Мельников оперирует.

На заднем плане послышался знакомый голос – мелодичный, с характерными модуляциями, от которых у сержанта Рычкова начинал дёргаться глаз:

– Виктор Анатольевич, ваш пульс повышен на сорок два процента по сравнению с нормой. Рекомендую принять горизонтальное положение и выпить тёплый напиток с содержанием магния и витамина B6 для стабилизации вегетативной нервной системы. Также рекомендую передать Александру Ивановичу, что при обширных ранениях критически важно горизонтальное положение тела и минимизация движений до прибытия квалифицированной помощи…

– Отвали, Аська! – рявкнул Папа с такой яростью, словно андроид предложила ему дезертировать. – Не до тебя сейчас!

Я дёрнул уголком губ. Даже в этой ситуации.

– Мы на низком старте, парень. Сейчас будем, – сказал Папа уже мне. Голос изменился – стал тише, серьёзнее. – Адрес знаю.

– Не надо, сержант. Чем вы тут поможете. Спите. Утром всё расскажу.

– Ты уверен?

– Уверен.

Ещё одна пауза. Я слышал, как он дышит – тяжело, с присвистом. Волнуется. Не за Ташу – он её толком не знает. За меня. За своего «мажорчика», который опять влип в историю, из которой его нужно вытаскивать. Это было приятно.

– Ладно. Но попробуй только не выйти на связь.

– Понял.

Связь оборвалась. Тишина вернулась – но уже не такая давящая. Где-то в пентхаусе на другом конце города мои друзья не спали, готовые сорваться по первому моему слову. Это знание – простое, тёплое, бесхитростное – было единственным, что удерживало меня от того, чтобы вскочить, вломиться в операционную и стоять над Мельниковым, пока тот не скажет, что всё будет хорошо.

Раздался второй звонок – незнакомый номер. Я ответил на автомате.

– Господин Васильков! – голос нервный, прерывающийся помехами. Это оказался Вилисов. – Вы где?! Капитан рвёт и мечет! Петренко мёртв, вы сбежали с места преступления, шеф жаждет крови! Вашей конкретно крови, если быть точным!

Несчастным Петренко. Здоровый, угрюмый мужик, с которым я обменялся всего парой фраз за весь вечер. Его пустые глаза, смотрящие в ночное небо, – эта картинка вспыхнула перед моими и не собиралась гаснуть.

– Слушай Вилисов, всё нормально. Не суетись. Я привёз раненую в медцентр «Имперских Самоцветов». Скажи своему Филину, что дам показания утром. И ещё: стрелок ушёл через восточное крыло здания, я его ранил. Пусть ваши криминалисты ищут следы крови на полу и у выхода. Да ты и так всё знаешь…

– Но капитан говорит, что вы главный подозреваемый!

– Вилисов. – Я тяжело вздохнул, и старался говорить спокойно, хотя хотелось проорать в микрофон что-нибудь нецензурное. – Ты был рядом. И видел, кто стрелял?

– Да, но непосредственно…

– Отстань. Утром. Всё – утром.

Я сбросил вызов и уронил руку на колено. Браслет мигнул и погас. Коридор тянулся передо мной – белые стены, белый пол, ряды закрытых дверей. За стеной по-прежнему мерно гудела аппаратура. Запах антисептика стал привычным, почти незаметным – как на Новгороде привыкаешь к запаху джунглей. Просто часть фона. Часть реальности, в которой ты находишься и из которой не можешь выбраться.

Я закрыл глаза. Попытался не думать – и, разумеется, не преуспел. Мысли крутились по одному кругу.

Раздалось тихое шипение пневматики, двери открылись и раздались шаги. Я открыл глаза. Мельников вышел из операционной – без хирургической робы, в обычном халате, перчатки стянуты. Лицо усталое, но не мрачное – и от этого выражения у меня что-то отпустило внутри, словно разжали тиски, о существовании которых я не подозревал.

Я поднялся на ноги. Колени хрустнули – затекли.

– Состояние стабилизировали, – сказал Мельников, останавливаясь передо мной. Он стянул хирургическую шапочку и провёл рукой по редеющим волосам – жест усталого человека, который сделал свою работу и может себе позволить секунду слабости. – Проникающее ранение брюшной полости. Глубокое, рваная рана с неровными краями. Характер повреждений необычный – не нож, не осколок, а что-то… – он помедлил, подбирая слово, – гибкое. С режущей кромкой. Я такого раньше не встречал. Но жизненно важные органы, к счастью не задеты, крупные сосуды целы. Ей повезло.

– Слава Богу, – выдохнул я.

– Мы купировали кровотечение, провели первичную обработку и поместили в регенерационную капсулу. Шесть-восемь часов интенсивной регенерации, к утру будет значительно лучше. – Он замолчал. Потом добавил – тише, словно размышляя вслух: – Но я хочу провести расширенное обследование, когда она полностью стабилизируется. Комплексное. Кое-какие показатели… требуют уточнения.

Его брови чуть сдвинулись. Взгляд на мгновение ушёл куда-то внутрь – туда, где врач анализирует то, что увидел на операционном столе, и не может сложить картинку. Что-то его смутило. Что-то, чему он не нашёл объяснения – или не хотел озвучивать раньше времени.

– Что-то не так? – спросил я.

Мельников поднял на меня глаза и мгновенно вернул себе выражение спокойной профессиональной уверенности – как надевают маску, привычную и удобную.

– Всё под контролем, Александр Иванович. Утром поговорим предметнее. А сейчас вам самому не помешало бы отдохнуть. – Он окинул меня взглядом – бурые руки, мятая рубашка, лицо, на котором, видимо, было написано всё, что я чувствовал. – Вы выглядите так, будто провели ночь в окопе.

Недалеко от истины, доктор. Недалеко.

– Можно к ней?

Мельников помедлил, потом кивнул.

– Пожалуйста. Она под седацией и вас не услышит. Но если вам станет легче – пожалуйста.

Он провёл меня в палату реанимации. Палата была маленькой, тихой, залитой мягким голубоватым светом. Регенерационная капсула занимала центр – прозрачный кокон, наполненный мерцающей субстанцией, которая пульсировала в такт сердечному ритму. За стеклом – Таша. Лицо расслабленное, спокойное, без следа боли, без следа той мертвенной белизны, от которой час назад хотелось выть. Датчики на стойке ровно мигали зелёным. Пульс. Давление. Насыщение кислородом. Скорость клеточной регенерации. Цифры, за каждой из которых – жизнь. Ровные, стабильные – и от их монотонного мерцания на глаза вдруг навернулись слёзы. Эй, штрафники не плачут. Главы корпораций – тем более.

Я подошёл и прижался лбом к тёплому стеклу капсулы и закрыл глаза. Внутри – под рёбрами, в том месте, где у нормальных людей живёт покой, – ворочалось что-то тяжёлое, тёмное, с острыми краями. Обещание. Решение, которое не нуждалось в словах, потому что было принято телом раньше, чем разум успел его сформулировать.

– Кто бы ни стоял за этим – Валера, заказчик, орден, – я найду каждого. И каждый ответит…

Шесть утра.

Я почти не спал. Провёл всю ночь в кресле у регенерационной капсулы – ноги на подлокотнике, шея в положении, которое военный хирург квалифицировал бы как «предумышленное издевательство над позвоночником». Каждые полчаса вставал, разминал затёкшие мышцы, проверял зелёные цифры на мониторе – и снова опускался обратно.

Таша по-прежнему лежала в голубоватом сиянии капсулы – неподвижная, спокойная, похожая на спящую красавицу из сказки, которые бабушка читала мне перед сном. Только сказочные красавицы не лежат с проникающим ранением брюшной полости и не подключены к дюжине датчиков. Хотя кто знает – может, в оригинале всё было именно так, и его просто цензурировали для детских изданий.