Надо ли говорить, каким униженным я себя чувствовал, когда хозяин объяснил мне подробности: что уже года два в их городе некий обносившийся джентльмен зарабатывает тем, что изображает отчаявшегося самоубийцу, заставляя добрых самаритян открывать свои кошельки.

– Он вам про больную дочку рассказывал? Или про то, как его разорила и бросила его жена? Или про вредные привычки?

– Нет, он мне другое рассказал…

У него историй много, и каждая на свой вкус, – покивал хозяин и оставил меня в покое. Я был так расстроен, что мне стоило большого труда не выдавать свою угрюмость на прогулке с дочками. Но постепенно их искренняя радость отогрела мне сердце.

Ну и что с того, что какой-то проходимец выставил меня дураком? Это его профессия, и он достиг в ней вершин искусства, – рассуждал я, пытаясь быть философом. Пострадали только мой кошелек и мое самолюбие, а это, к счастью, всего лишь булавочный укол и пустячная трата… Забавно, что я заработал эти деньги вымыслом и отдал их за вымысел, – подытожил я.

…Когда я заметил собравшуюся на пляже толпу, я решил, что там нашли какую-то редкостную ракушку или окаменелость, и отправился туда вместе со своими девочками. К счастью, один из зевак преградил мне дорогу.

– Нет, нет, там, тело на берег выбросило… – шепотом сообщил он. Я немедленно развернулся и тут краем уха уловил фразу «Слезливый Том таки сделал, что обещал…»

Я увидел на набережной двух хорошо знакомых мне сестер-художниц и поручил им на несколько минут моих девочек, а сам вернулся на пляж.

– Так лицо и не разглядишь ведь…

– А он что, трубку курил?

– Может, это и не Том вовсе, а Том где-то валяется, отсыпается?

– Да нет, одежда его, точно!

Лицо Джефсона сильно изменилось – распухло и пострадало от прибрежных камней, но в его зубах была зажата моряцкая трубка с грубо вырезанной головой русалки на чубуке. Он сжимал ее так прочно, что на похоронах ее не удалось вытащить, а пришлось спиливать у самых губ.

Я положил чубук ему в гроб. Мужчина, который обмывал покойного, вдруг сказал мне:

– Видели, как у него ладони ободраны и пожжены? Ну, то ладно, то его о камни и песок побило. Но вот почему у него ноги так же ободраны внутри башмаков были, я понять не могу.

Я тогда промолчал, но вспомнил старое поверье о том, что вернувшийся из моря мертвец начинает рассыпаться в прах, едва коснувшись земли. Я не мог поверить, что передо мной лежит Джефсон, настоящий Джефсон. Самозванец занял его место на корабле, а он наконец-то обрел покой.

Но я не знал, как я, просвещенный человек девятнадцатого века, могу в это верить; сам не знаю, во что можно верить в этой истории, поэтому я просто рассказал ее вам.

Читая, а теперь даже публикуя истории о пропавших кораблях и опустевших кораблях-призраках, я не могу не вспоминать ее… снова и снова, – устало завершил свой рассказ редактор, и мы все на мгновение вздрогнули, вспомнив длинный перечень потерь на море. Да, большинство из них наверняка имело самые материалистические причины… Но и теперь, спустя много дней после того вечера в клубе, и я не могу не думать про корабль, пульсирующий гневом, болью и похотью, про красную фигуру женщины на его носу.

Любил ли я ее? Сомневаюсь. Разве можно что-то утверждать наверняка, отвечая на столь неопределенный вопрос – никто ведь толком не ведает, что есть такое любовь вообще, – к тому же задаваемый самому себе? И это нормально. Но кое-что на эту тему можно сказать. К примеру, если спрашивает женщина, то отвечать надо незамедлительно, без заминки: чем быстрее последует ответ, тем легче ей в него поверить. Разумеется, если «да». А вот если «нет», наоборот, нужно изобразить глубокий мыслительный процесс, сдвинуть брови, тяжело вздохнуть… ну, короче, вы меня поняли.

Детская влюбленность, да, наверное. Мальчишкой я влюблялся в одноклассниц на счет «раз», а на «три»… ну хорошо-хорошо, пусть будет на «четыре» или «пять» начинал отсчет сначала, меняя, само собой, предмет обожания. Она, хоть и не училась в моем классе, всегда была на виду. Я был в девятом классе, когда она стала моей «первой». Был ли я ее «первенцем» – не знаю, не обратил внимания, мне было не до того, да и откуда мне было разбираться в этом вопросе? Была это полностью ее инициатива. К тому времени она уже училась в медицинском. Возможно, Люська просто выполняла задание по анатомии или физиологии…

Надо крепко зажмуриться, чтобы попасть в волшебную страну. Так говорила Люська, соседская девчонка, когда ей было десять.

Надо крепко зажмуриться, когда целуешься, поучала она, когда десять исполнилось мне. Она была старше меня на два года, и я во всем повиновался ей. Ее жаркие губы вечно пахли шоколадом. «Солнышко», – говорила она с ударением на последнем «о», ее губы складывались, вытягивались трубочкой и застывали, будто пытались изобразить произносимую букву.

Это теперь, с высоты своего жизненного опыта, я могу утверждать, что шоколад был швейцарским, фирмы «Линдт», с добавлением апельсиновых корочек. Но я никогда не видел, чтобы Люська ела шоколад или держала в руках апельсин.

«Солнышко взошло», – передразнивал ее я и тоже вытягивал губы трубочкой. Мы всегда целовались при встрече. Эта традиция существовала долго, много лет, пока не появился Башар, араб из Палестины, студент-медик. Его трубочка оказалась привлекательнее. Люська отставила планы излечить человечество, крепко зажмурилась и очутилась в волшебной стране. Между нами ничего серьезного не было, но я чувствовал себя преданным. Думаю, это чувство знакомо каждому мужчине, когда женщина, с которой он был близок, выходит замуж за другого…

От нее долго не было вестей. Как-то раз тетя Клава поманила меня пальчиком. Я подошел к скамейке, на которой она отдыхала, разув усталые ноги. «Полюбуйся», – сказала она, извлекая из жеваного конверта фотографию: женщина в парандже – видны лишь глаза – в окружении четырех сорванцов. Тетя Клава перечислила внуков по именам, но я запомнил лишь, что старшего зовут Мухаммед.

Спустя четырнадцать лет я встретил ее в Хайфе, возле рынка на Адаре, куда был откомандирован женой за дешевыми бананами: к обеду ожидался брат жены с семейством. Матанчик, мой племянник, был помешан на бананах и мог сжевать дюжину за один присест. Я продирался сквозь толпу покупателей, метавшихся от лотка к лотку, и неожиданно столкнулся с ней. Люська почти не изменилась. Только от шикарной русой гривы осталась короткая спортивная стрижка, да морщинки возле глаз и складочки у подбородка выдавали возраст. Ну и весовая категория, пожалуй, стала посолидней. Джинсовые шорты с прорезями и белая футболка с дразнящей надписью «Just do it!», лихо завязанная на левом боку, очень шли ей. Как и загар. Я вытянул губы трубочкой, но она страшно завращала глазами.

– Что ты… Тут все знают мужа. Меня прирежут, – сказала Люська… рассмеялась и бросилась мне на шею. – Они никогда не видели меня в человеческой одежде, – пояснила она.

– Вот так встреча! Как ты? Рассказывай, – потребовал я, когда она ослабила хватку, и я смог вздохнуть.

– Я… – Какой-то верзила, проходя мимо, толкнул ее в плечо рюкзаком и даже не заметил. Люська отлетела на метр, с трудом удержав равновесие. Я поднял сумочку, слетевшую с ее плеча.

– Слушай, давай поднимемся на Герцля, здесь нам не дадут поговорить.

Мы протиснулись между пирамидами арбузов и дынь, сквозь шум и гам восточного базара. Когда крики «Все за шекель!» и «Хозяин сошел с ума!» стихли за спиной, я сказал:

– Тут недалеко есть кафешка. Ты не торопишься?

– Я выходная сегодня.

Люська выбрала место у окна, где не слишком свирепствовал кондиционер. Есть не хотелось, и мы заказали кофе, мороженое и сок.

– Так ты работаешь? – спросил я.

– Да.