Сорок тысяч лет назад огромный ледник толщиной в километры, сползающий с гор Скандинавии, накрывал пол-Европы непроницаемым для солнечного света и тепла панцирем. Примерно на широте современной Москвы проходила южная граница скованного морозом мира. Его поверхность была безжизненна, и только ветер носил над сверкающим безмолвием снежную пыль. Зато в десятках и сотнях километров к югу от края голубовато-белой ледовой толщи жизнь кипела, как будто стремилась взять реванш за потерю северных территорий.

Питаемые обильными водами, которые тысячами потоков сбегали с окраины ледника, обогреваемые жарким летним солнцем, здесь густо и весело росли тундровые кустарники и степные травы; по берегам рек и озер темнели густые заросли, шумели на ветру мелколиственные рощи. Среди зеленого изобилия паслись неисчислимые стада копытных: сайгаков, лошадей, северных оленей, бизонов. Им не страшны были суровые зимы: от морозов их защищала густая арктическая шерсть, а широкие копыта позволяли добывать пропитание из-под сравнительно неглубокого снежного покрова. Над всем этим подвижным миром гордо проносили свои исполинские тела владыки приледниковья – мамонты. Массивные и косматые, вооруженные изогнутыми бивнями, они казались полновластными хозяевами позднеплейстоценовых степей, и трудно было бы поверить, что существует кто-то, кто может угрожать их благополучию.

Но этот некто существовал. Кое-где на возвышенных местах по берегам рек поднимались к небу столбы дыма, и это не были последствия ударов молний или случайных степных пожаров. Там горели костры, темнели приземистые жилища, покрытые звериными шкурами. Основания этих жилищ были сложены из черепов, костей и бивней мамонтов. Тот, кто убил мамонтов и использовал их шкуры и кости для того, чтобы создать себе убежище от холода и непогоды, обладал совершенно исключительными способностями, небывалыми в природе. Он ловко и умело обрабатывал камень, дерево и кость, изготовляя из этих материалов сотни видов различных орудий. Он делал веревки и нити из прочных трав и из сухожилий животных. Он не только использовал огонь, но и прекрасно умел добывать его. Когда он глядел в небо или в необозримую степную даль, в его глазах появлялось особенное сияние, таинственное и загадочное. И самое главное, близ тех мест, где он жил, по степным просторам разносились странные ритмичные и мелодичные звуки – человеческая речь.

Человек разумный пришел в мир. Его облик был доработан до последнего штриха; внутри его уже жила душа живая, беспокойная и пытливая мечтательница, хранящая смутную память об утраченном рае. Ведомый ею, человек отправился в путь по земле искать счастья. Относительно быстро, по-видимому за несколько тысячелетий (45–35 тысяч лет назад), представители вида Homo sapiens, выйдя за пределы своей родины – Африки, расселились по Европе, Азии, Океании… Путь их был трудным, а жизнь – суровой. Изменения климата, катастрофические извержения вулканов, наступления и отступления ледников, подъемы и падения уровня вод грозили им неисчислимыми бедами. Ведя тяжелую борьбу за жизнь, люди верхнего палеолита пришли в приледниковые степи Восточно-Европейской равнины.

…Берег широкой, величавой реки. Холмы и овраги. Над излучиной, как птицы, взлетают звенящие детские голоса. Изредка слышны материнские окрики и низкие тона мужских тембров. В хижинах из мамонтовых костей и вокруг них кипит жизнь. Потом налетают тучи, наступает осень, за ней – вьюжная зима. Сменяются годы, века, тысячелетия. Исчезают недолговечные постройки, люди уходят неизвестно куда, их голоса перестают звучать над рекой. Природа бессловесна. И снова пролетают тучи и тысячелетия, снова оживляется берег, опять тянет дымом над оврагами, и дети играют, и новые люди, пришедшие на место прежде живших, перекликаются на тех же холмах…

В жаркую пору лета 1768 года по холмистым, пестрящим луговым многоцветьем берегам Дона близ Воронежа бродили два молодых, но весьма ученых немца: Самуил Готлиб Гмелин, академик Императорской академии наук, и доктор Иоганн Антон Гюльденштедт. Оба находились в Воронеже проездом: дальнейшие пути уводили их в сторону Каспия и Кавказа. Но выбраться сюда, в эти привольные места, их заставили весьма интересные сведения, собранные в Воронеже. По слухам, близ села, которое Гмелин в своем «Путешествии по России» назовет «городом Кастинском», время от времени находят диковинные кости. Местные жители полагают, что это останки какого-то чудовища – то ли змея, то ли подземного четвероногого существа. Вдыхая свежий прибрежный воздух, ученые толковали между собой по-немецки: что бы сии находки значили и не являются ли они свидетельством обитания здесь допотопных животных?

Со стороны берега, оттуда, где бойко лопатили землю загорелые рабочие, послышался зычный голос десятника: он махал руками, призывая немцев сойти вниз. Спустившись, ученые узрели дивную картину: из песчаного грунта торчали огромные желтоватые кости, нагроможденные в беспорядке, – челюсти, зубы, ребра, позвонки. Многознающий Гмелин определил их как разрозненные фрагменты скелетов слонов, причем, конечно, не современных, живущих в тропиках, а ископаемых – мамонтов. Кости громоздились друг на друге, и из них, при всем старании, Гмелину не удалось собрать ни одного более или менее полного скелета. Это обстоятельство наводило на мысль: а не является ли кладбище мамонтовых останков результатом деятельности людей, тоже древних, допотопных?

Проверить возникшую гипотезу Гмелин не успел: дел у его экспедиции было множество. Следующей весной он направился далее по предписанному академией маршруту и на берега Дона не вернулся: через пять лет погиб в странствиях.

Второе явление чуда близ Воронежа совершилось более чем через столетие. В «Известиях Императорского русского географического общества» за 1879 год появилось краткое сообщение: «Член-сотрудник И. С. Поляков… отправился по поручению академии в Воронежскую губернию… для исследования доисторических древностей каменного периода… Полученные здесь, в Петербурге, ящики с его коллекциями показывают, что работы его далеко не остались бесплодными»[15]. Что верно, то верно: минувшим летом 34-летний хранитель Императорского зоологического музея Иван Семенович Поляков совершил одно из самых значительных открытий в истории российской археологии. У села Костёнки, что в сорока верстах к югу от Воронежа, на том самом месте, где 111 лет назад (какое интересное число – похожее на три берцовые кости мамонта или на три заостренных палеолитических копья!) Гмелин нашел свои допотопные диковины, Поляков осуществил раскопки – и обнаружил не только кости представителей древней фауны во множестве, но и еще нечто значимое, а именно каменные орудия и следы кострищ.

Гмелин погиб, едва достигнув тридцати; Поляков прожил на десять лет дольше, но и он ушел из жизни рано, и ему не довелось вернуться на берег Дона и продолжить раскопки в Костёнках. Сын забайкальского казака и бурятки, выбившийся в люди благодаря своей одаренности, он совершил более десятка экспедиций и путешествий на пространствах Евразии, от Онежского озера до Сингапура, и в этих странствиях надорвался, заболел и умер, едва перейдя сорокалетний рубеж.

О Костёнках не то чтобы забыли: работы здесь велись, но изредка и помалу. В 1915 году на месте поисков Полякова проводил раскопки Стефан Круковский, в будущем ведущий польский специалист по археологии каменного века. Его находки могли бы произвести сенсацию, но вместо этого едва не потерялись в грохоте мировой войны и последовавшей за ней революции. Только когда поутихли исторические бури, в 1922 году, костёнковскую коллекцию Круковского обнаружил в Воронежском губернском музее молодой музейный работник Сергей Николаевич Замятнин (тот самый, которому на склоне лет предстоит стать первым исследователем стоянки Сухая Мечётка). Среди находок Круковского он с изумлением увидел редчайшую вещь – статуэтку, по всем признакам относящуюся к типу так называемых «палеолитических Венер». Замятнин сообщил о результатах своего обследования костёнковских древностей в Петроград, в Российскую академию истории материальной культуры. На следующий год он приступил к раскопкам в составе экспедиции под руководством археолога Петра Ефимовича Ефименко. Было тогда Замятнину, как и Гмелину в момент открытия Костёнок, 24 года. В отличие от Гмелина и Полякова, третий открыватель Костёнок дожил до почтенных 59 лет.