Графиня подняла голову, посмотрела на сына и объявила:

– Распоряжусь готовить карету сейчас же. Езжай в ней, от поезда тебе снова станет пло… – Она осеклась, встретив взгляд сына. Повторила: – Я распоряжусь.

И быстро вышла из комнаты.

Оставшись один, Эдуард медленно приблизился к пустой серебряной раме, сначала коснулся ее дрожащими руками, потом прислонился к ней лбом. Постояв так пару мгновений, он резко выпрямился и обернулся.

Портрет красавицы у фортепиано смотрел на него живыми темными глазами. Больше не ледяными, как раньше.

Колдовство требует жертву, и жертва была принесена – им с Сильвией повезло, дара Эдуарда хватило. И как после этого не верить в силу любви?

Эдуард вмиг оказался рядом с портретом, вглядываясь в лицо нарисованной девушки. Та едва заметно улыбнулась, словно говоря:

«Я все еще здесь».

Ранним утром, когда набережная Санта-Лючия с восточной стороны порозовела в первых лучах солнца, а на западе все еще отчетливо виднелся лунный серп, капитан круизного лайнера Лев Гордеевич Покровский сошел на берег. Он лишь успел вдохнуть пряный соленый воздух и отметить, что Неаполь, вероятно, не изменится никогда, как вдруг услышал позади себя быстрые шаги. Покровский вздохнул, узнав обладателя нервной поступи.

– Капитан! – раздался позади голос матроса Славы, пробирающегося сквозь густеющий поток рыбаков и торговцев. – Лев Гордеич! Стойте же!

Раскрасневшийся от бега Слава оказался перед Покровским и схватился за бок, он дышал ртом и смотрел исподлобья робкими карими глазами.

– Т-телефон… Забыли… – отдышавшись, выдавил матрос и протянул Покровскому трубку. Тот взглянул на Славу с полуулыбкой, но руки за телефоном так и не протянул.

– Не забыл. Нарочно не взял. Знаешь, чем хорош Неаполь, Слава? – спросил Покровский, и взгляд его слегка прищуренных синих глаз устремился к улице, нетерпеливо бегущей к городу, к раскладывающимся лоткам и пестрой толпе.

Пребывая в приподнятом настроении, которое неизменно охватывало его на неаполитанской земле, Покровский опустил руку на плечо Славы и указал в ту сторону, куда смотрел сам.

– Ни в одном другом городе ты, друг мой, не увидишь любви к жизни более преданной и яркой, чем в Неаполе. Взгляни на людей.

Покровский чуть сильнее сжал плечо Славы, как бы убеждая не просто взглянуть, а увидеть. Вдоль пристани выстраивались разноцветные хлипкие палатки, на прилавки которых уже сыпались овощи и фрукты, а невероятное разнообразие даров моря поражало чуть ли не больше, чем исходящий от них запах. Продавали здесь и безделушки, рассчитанные на туристов, и украшения, и восковые статуэтки святых. Босые дети, те, что помогали старшим, сновали туда-сюда под ногами, то и дело задирая друг друга. Рыбаки причаливали ближе к набережной, и многие торговали прямо с лодок. Вот подплыл к самому пирсу старик с бронзовой кожей и что-то прокричал лоточнику на берегу. Легкий ветер чуть насмешливо теребил копну его волос в цвет ржавчины на носу лодчонки. Тот, кого окликнул рыбак, от спешки рассыпал апельсины с прилавка. Несколько покатились прямо под ноги цирковыми мячами. Один из них поднял мужчина в шляпе с узкой тульей. На плече он нес черно-рыжего кота, который сидел подобно обезьянке и провожал встречных прохожих надменным взглядом прищуренных желтых глаз. В них на миг мелькнули, отразившись разноцветными огнями, три ярких пятна. Это прошли, будто вспорхнули три зимородка, цыганки. Их смуглая кожа на свету отливала червонным золотом, а глаза блестели хитростью тайн, недоступных другим.

Были здесь и попрошайки, и бездомные, и пестро разодетые женщины, торгующие то ли побрякушками, то ли удовольствием. Какая-то старуха протащила тележку со специями, и дувший со стороны города теплый сухой ветер тут же разнес красочную палитру по всему рынку. Уже показались первые туристы, они петляли между аборигенами и их товарами, резко выделяясь белизной кожи, зубов и нарядов. Обычно приезжие делились на две группы: одни ускоряли шаг, едва став целью зазывал, другие, напротив, останавливались поглазеть. Самым лакомым кусочком для лавочников были те, что выглядели богаче. Именно к ним устремлялось максимум внимания, жеманности и лукавства.

Воздух прогревался так же быстро, как загромождалась набережная, и полнился теплом нагретой брусчатки, запахами моря, рыбы, зелени, разномастного парфюма, пота, специй и цветов. Все вокруг напоминало театр, только сама жизнь – костюмированная, колоритная, ароматная, полнокровная, – в отличие от постановки, была настоящей.

– Видишь? – слегка насмешливо спросил Покровский, чья высокая стройная фигура выделялась в толпе, точно лайнер среди разрозненных барж и лодчонок. – Местные влюблены в свой образ жизни, в пестроту и колорит своих нарядов, своего города и своих чувств. Неаполитанец живет удовольствиями.

Серьезный, непонятливый взгляд матроса развеселил Покровского, но он ничего больше не сказал. Только потрепал Славу по плечу и развернулся, чтобы уйти. Высокая крупная женщина возникла прямо перед ним, удерживая корзину, доверху наполненную лепестками. Она мрачно оглядывалась, но, взглянув на Покровского, улыбнулась, обнажив щербинку между зубов.

– Добрая примета, – заметил Слава из-за спины. Покровский на секунду обернулся к матросу. Слава кивнул в сторону удаляющейся женщины с корзиной. – К большой удаче.

– Она мне не нужна, – усмехнулся Покровский и пошел в город.

Виа-деи-Трибунали все еще оставалась прохладна и относительно тиха. Глубоко вдохнув и слегка прикрыв обласканные солнцем веки, Покровский зашагал вглубь улицы Спакканаполи. Пока ноги его петляли по историческому центру, бугрившемуся древними храмами, ревниво таящими в своих полутемных сердцах шедевры живописи и скульптуры, мыслями все сильнее овладевала неаполитанская праздность, которой Покровский так восхищался. Его лайнер повторял маршрут, охватывающий итальянское, французское и испанское побережья, раз в несколько лет, и Покровский не упускал возможности насладиться городом солнца и специй, отринув любые дела и заботы и притворившись ненадолго ни о чем не заботящимся неаполитанцем.

Покровский никогда не повторял маршрута по городу. Исключение составляли лишь несколько полюбившихся мест, куда он изредка наведывался снова. В этот раз он собирался заглянуть в один из очаровавших его храмов – Пио-Монте-делла-Мизерикордия, Сан-Доменико-Маджоре или собор Святого Януария. Завтра первое воскресенье мая, думал Покровский, и, может быть, удастся наконец увидеть, как закипает кровь святого Януария, хранящаяся в капелле в запечатанном сосуде. В уединении золоченого купола соберутся толпы, чтобы наблюдать это чудо.

Покровский собирался пройтись по Виа-Толедо, сулящей тихое удовольствие итальянского полдня, выпить кофе на площади Данте, пока сам автор «Божественной комедии» будет охранять его покой и не мигая взирать на толпу с высоты, будто заранее зная, какая участь кому уготована. Покровский подумал о том, что было бы неплохо успеть заглянуть в «золотой дом» Джироламини, а на закате спуститься к морю по обсаженной деревьями Виа-Чезарио-Консоле, которая в это время будет тонуть в розовом золоте, точно оно вот-вот затопит весь город.

Покровский стоял недалеко от церкви Святого Лаврентия, чьи строгие готические очертания создавали драматический фон для его гордой и стройной фигуры, дышащей непокорной молодостью и жаждой жизни. Навстречу ему переходила улицу молодая женщина, чьи роскошные темные волосы ниспадали до самой талии тяжелой крутой волной. Мельком глянув на рассматривающего ее Покровского, итальянка быстро улыбнулась. Ее римский профиль выдавал неукротимый, горячий нрав. Она обошла Покровского, словно намеренно взметнув подол темного платья, и на миг показалась героиней готического романа. В нем идеальной сценой стала бы площадь перед церковью, где, говорят, достославный Джованни Боккаччо встретил свою возлюбленную, чьи прекрасные чувственные черты позже воспел в «Декамероне». Усмехнувшись этой мысли, Покровский повел плечом и устремился за итальянкой, которая, заметив это, лукаво улыбнулась голубям под ногами.