В связи с преобразованием станции работы по изучению лавин были реорганизованы и расширены. Появилась новая крошечная снеголавинная лаборатория, расположенная метров на пятьсот выше станции. Мы называли ее «Филиал». На север, восток и юг от узенькой площадки спускались крутые склоны, на западе вздымался крутой, узкий гребень. На площадке стояло нечто напоминавшее железнодорожный контейнер, обитый толем. Плоская крыша, два небольших квадратных окошка, узкая дверь. Все лето и часть осени кызылчинцы на ишаках, а чаще на себе затаскивали сюда деревянные щиты, доски, опилки, толь. Чтобы постройку не снесло ветром, ее притянули тросами к большим камням и забитым в землю трубам. Поставили рядом две метеобудки и осадкомер, водрузили на крыше плювиограф и датчик дистанционного ветромера. Все это немолчно звенело и гудело под порывами постоянно дующего холодного ветра.

Внутри домика, несмотря на тесноту, было тепло и уютно. В узком тамбуре попискивал на газовой плитке чайник со снегом. В комнате, если можно так назвать помещение размером не более трех квадратных метров, которое служило столовой, спальней и рабочим кабинетом одновременно, приятно гудели в железной печурке ветви арчового стланика, заготовленного еще с осени, урчал приемник «Турист», и все это было освещено теплым розовым светом десятилинейной лампы. Вой ветра, заставлявшего вздрагивать и покачиваться все сооружение, придавал этому маленькому уголку особый уют.

На нарах было оборудовано неприхотливое ложе очередного отшельника: кусок войлока и спальный мешок. Напротив стол-полка, позволяющий максимально использовать полезную площадь «Филиала». Но самым главным предметом был здесь, конечно, телефон, соединявший дежурного с Большой землей, каковой являлась для «филиальцев» станция. По телефону можно было сообщить о сходе лавин в некоторых невидимых со станции лавиносборах, проверить часы, уточнить приборы, узнать последние кызылчинские новости, сообщить, что нужно захватить следующей смене. Но даже и сам человеческий голос придавал бодрости. Иногда облачное море заливало станцию, мутные валы колыхались под самой лабораторией. Из облаков поднимались лишь отдельные вершины. А затем и сам «Филиал» погружался в сырую серую мглу. Одинокий обитатель высокогорной кельи чувствовал себя затерянным и забытым. Резкий звонок телефона заставлял вздрогнуть, встряхнуться. Помни, ты не одинок! Как бы ни были плотны облака, густ туман, силен мороз, жестока метель, темна ночь — мы рядом. И на душе становилось теплее и светлее.

Мы посменно дежурили в этом маленьком мирке.

Приходилось не только проводить метеорологические и гляциологические наблюдения, но и вести все хозяйство — от приготовления пищи до мытья полов.

Лаборатория находилась прямо над местом отрыва давансайских лавин, так сказать, в тылу врага. Раз в пять дней, надев страховые пояса и закрепившись прочными веревками за вбитые в трещины скал альпинистские крючья, мы спускались на крутые склоны и в глубоких снежных шурфах определяли свойства снега. Конечно, со временем это будут делать с помощью дистанционных приборов, а пока что приходилось самим на ледяном ветру тянуть замерзшими, непослушными руками динамометры, разрывая слои снега, взвешивать снег на весах плотномера, определяя его плотность, находить, изучать и описывать малейшие признаки лавинной опасности.

…В заботах незаметно проходит короткий зимний день. Отдежуривший гляциолог спускается вниз (после недельного одиночества Кызылча покажется ему столичным городом), и я, новый отшельник, остаюсь один. Догорают краски заката, усиливается мороз, с вершин тянет холодом. В небольшое квадратное окно видны свисающий с крыши снежный козырек и высокий сугроб, между которыми вьются тонкие струи поземки. Зажигаю десятилинейку, и на темнеющий снег ложатся красноватые блики.

Выходя ночью на наблюдения, я вижу, как вдали через перевал по дороге идут машины. Хотя дорогу у перевала нередко заносит, засыпает лавинами, дорожники расчищают путь, и движение почти не прерывается. Мне отсюда виден только свет фар: яркий — машина идет в Ангрен, тусклый, размытый — направляется в Ферганскую долину. Значит, не один я на ночной вахте.

Обычное

С утра со стороны Ангрена показались пряди перистых облаков. Они соединялись, уплотнялись, затягивая небо жемчужной пеленой. Столбик ртути в барометре медленно пополз вниз. Широкий радужный круг — гало — вскоре очертил солнце. После полудня появились высокослоистые облака. Солнечный свет проникал сквозь их сизый покров, словно через матовое стекло. А через семь или восемь часов после появления первых вестников приближающегося циклона показались главные облачные массы. Под прикрытием клочьев разорванно-дождевых облаков стеной надвигалось что-то сплошное, бесконечное, свинцовое. Вот оно подошло ближе. Несколько безмолвных всплесков призрачных волн — и станция погрузилась в густой и плотный туман. Вокруг сразу потемнело. На короткое время стена тумана внезапно отхлынула, и стало видно, как серые космы ползут вдоль Давансая и Головной, огибая станцию. Это стекающий со склонов холодный воздух отбросил первую атаку облаков.

Но циклон только начинал разворачиваться. Словно из бездны, шли и шли клубы облаков с далеких морей на заснеженные хребты Тянь-Шаня. Горы затопило облачным морем.

Повалил снег, непрерывный, густой. Плотный, почти ощутимый туман то тек снизу, то двигался вспять. Иногда на мгновение возникал просвет, в котором сквозь рваные клочья облаков нескончаемо летели куда-то белые вершины. Но затем слой туч стал настолько глубок, что ветер уже не мог его разорвать.

Снегопад усиливался, глубина выпавшего снега росла, и все окружающие предметы словно уменьшались. Короче становились флюгера, рейки, ограда площадки, погружались в снег дома.

Через сутки после начала снегопада, когда глубина свежего снега превысила тридцать сантиметров, в тумане послышались глухие вздохи. Это дышала «белая смерть» — лавины. Низкий гул затихал в глубине ущелий и долин. Снег пошел по-настоящему.

Горы сбрасывали со своих плеч тяжелый груз, но сверху сыпались новые массы снега, и снова каменные громады освобождались от бремени.

Мы ждали конца ненастья, ждали привычно, терпеливо, так как по правилам техники безопасности в такую погоду выходить строжайше запрещалось. Только гидрологи осмеливались иногда пробиваться на свои водомерные посты. Хотя их путь и проходил по безопасному от лавин участку, полное отсутствие дороги и видимости делало это путешествие не слишком приятным.

Через трое суток снегопад прекратился, облака, словно пороховой дым сражения, рассеялись, юго-западный ветер сменился обычным северо-западным, и утром мы зажмурились от ослепительного сияния снегов, покрывавших окружающие горы. В этом горении было что-то космическое. Смотреть на снег было трудно, как на солнце, так нестерпим был его блеск. Свежевыпавший горный снег отражает более девяноста процентов солнечных лучей. Даже не поднимая головы, можно было обжечь лицо и глаза.

Надев темные очки, мы стали осматривать окрестности. В верховьях Головной, Безымянной и Давансая виднелись сошедшие лавины. В течение нескольких часов после конца снегопада еще сохраняется угроза снежных обвалов. В то же время необходимо как можно быстрее обследовать все лавины. Но риск есть на любой работе.

Для обследования в первую очередь мы выбрали лавину в верховьях Головной. Она была наиболее доступна, а вероятность нового обвала, по нашим предположениям, там была наименьшей.

Нам пришлось здорово попотеть, пока, оставляя в рыхлом снегу глубокую синеющую лыжню, мы поднялись метров на шестьсот выше станции.

Какое страшилище состоит из языка и хвоста? Лавина. В плане лотковая лавина часто имеет вид капли. Передняя часть лавины — язык, задняя, заостренная — хвост.

И вот мы на языке. Вместе с новым снегом частично сошел и старый. Перед нами нагромождение тяжелых плотных комьев, некоторые в рост человека. Пришлось пробираться несколько сот метров без лыж по вздыбленной, словно вспаханной поверхности лавины. По пути мы фотографировали ее отдельные участки, определяли размеры, измеряли плотность снега. Мы словно охотники на туше убитого зверя, недавно еще свирепого и беспощадного, а теперь навеки неподвижно застывшего.