Тут мы должны признать, что язык очень точен. Мы и не в силах сделать подобное высказывание, если не видим, что оно уместно. Человек просто не поймет нас и будет возмущен тем, что мы на него давим. Но, с другой стороны, если мы точны, он непроизвольно примет наше высказывание либо примет его как точное, но скажет, что сделает все это сам.

Но сделает он именно то, что мы предполагали, что скрыто за этими словами.

А что за ними скрыто? Мы ведь порой по многу раз на дню говорим подобные вещи другим. И никогда не задумываемся, что за воздействие оказываем и к чему именно его прикладываем в человеке. Мы настолько не задумываемся, что часто звучим дико. К примеру, человек решил всплакнуть, а ты ему: «Хорош! Хватит!»

Смысл понятен: этим словом ты требуешь, чтобы он прекратил… Прекратил что? Плакать? Или жалеть себя? Или воздействовать на других? Или позволять себе слабость?

Мы не объясняем, мы и сами не знаем. Но при этом мы настолько точны, что что-то внутри человека вздрагивает, и он действительно прекращает. Но что он прекращает? И на что мы оказали воздействие? И как оно оказалось таким точным?

Нам явно нужна школа, и школа эта должна быть способной понимать то, что за десятки тысяч лет существования человека разумного стало само собой разумеющимся. То есть разумеющимся без моего понимания.

Что это могла бы быть за школа?

Нельзя создать школу, не учитывая опыт предшественников. С другой стороны, нельзя объять необъятное. Поэтому очень кратко, но с надеждой однажды посвятить углубленные исследования всем, кто закладывал основы этой науки.

Собственно, наука о духе зарождается как пневматология в античной философии. При этом сами по себе понятия о духе были и до этого, причем, в разных культурах, но о том, как они становятся истоками именно науки, эпистеме, если говорить по-гречески.

Вероятно, ее прародителем можно считать Анаксимена, жившего в VI веке до н. э. В его понимании пневма родственна аэру, то есть воздуху, но отличается тем, что она жизненное дыхание, связанное с кровью, которая и является носителем пневмы. В этом отношении пневма была чрезвычайно сходна с тюмосом, который тоже виделся греками как горячие испарения крови, находящиеся в легких.

Однако после трудов Анаксимена пневма вытесняет тюмос из философского словоупотребления, и хоть он еще важен для Платона, как яростный дух стражей и второе начало души, но после него, благодаря Аристотелю и стоикам, философская мысль начинает видеть человеческим духом либо нюс, либо пневму, считая ее огненным дыханием.

Как ни странно, но почти таким же дыханием, дающим знания, греки видели и высший ум – нюс. Поэтому нюс был для многих, вплоть до Плотина, другим именем духа. И мы до сих пор имеем философическое понимание духа, как высшего ума, благодаря именно этим воззрениям древних греков. Но я намеренно избрал соотнесение духа русской языковой картины с пневмой, поскольку русский дух по данным языка умом не является, хотя большинство наших философов, не задумываясь, говорят о духе в задуховном смысле. Пневма гораздо ближе к телу и душе.

Большой вклад в разработку пневматологии сделали греческие врачи, начиная с Гиппократа и Галена. Они искали некие естественные объяснения болезненных состояний человека и даже разрабатывали утонченные приемы работы с пневмой, уподобляя дыхание пневмой работе клепсидры. Но в последующие века понятие пневмы становится метафизическим, а потому трудно уловимым для простого читателя. В итоге медленно, но верно пневматология сходит на нет, уступая место собственным представлениям о духе у разных народов.

Да и сами греческие философы, начиная с Анаксагора, Демокрита и Аристотеля, предпочитают отождествлять дух с умом, нюсом, иногда логосом. А духовность становится тождественна отвлеченным умственным интересам. Именно так видят науку о духе и последние греческие философы-неоплатоники. Эта же традиция возрождается в последствии в немецком идеализме, где создается понятие о духе, отличном от народных представлений.

Так, Кант видит дух (Geist) эстетически, как оживляющий принцип в душе. Зато Гегель делает его основой всей своей философии, доводя до состояния «мирового духа», выражающегося во всеобщности сознания людей и стремлении к абсолютному самосознанию.

Все эти поиски философов разительно отличаются от того, что понималось под духом в народном сознании, хоть греков, хоть других народов. Народные представления по сравнению с философскими удивительно просты и даже материалистичны. Духом называют нечто, подобное запахам или крепости напитков, способной выдыхаться. Не зря всеми принято латинское название алкоголя – спиритус, то есть дух.

Дух – это то, что может придавать крепость и жизненность всему, во что входит, и выходить из всего, в чем живет, оставляя любую оболочку пустой и безжизненной. Именно так проявляет себя и русский дух, ощущаясь как крепость и задор.

Соответственно, представления о духе у русского народа не просто были, а составляют изрядный пласт знаний о внутреннем устройстве человека. Именно их я постарался как можно подробнее представить в первой книге в изложении лучших русских языковедов, работающих с языковой картиной мира.

Однако это направление языковедения на сегодняшний день еще переживает начальный период своего становления и потому не имеет полноценной картины духа в русском языке. Наш язык содержит гораздо больше примеров и описаний того, как дух являет себя, чем использовали языковеды, так что остается место и для новых исследований, и для исследований не языковедческих, но и психологических и философских.

Однако, чтобы такие исследования могли состояться, нужен материал, который могут рассматривать профессионалы разных наук о человеке. И поскольку дух не является только языковой сущностью, а, судя по всем признакам, действительно существует и действует в человеке, материал этот должен быть опытным, своего рода разворачиванием в действиях тех понятий, которые мы встречаем в языке.

Опытный материал может быть предметом осмысления, и, возможно, это осмысление покажет ошибочность моих предположений. Но показать ошибочность можно лишь с позиций лучшего видения действительности. А это для меня действительность того предмета, что лежит в основе науки о духе.

Именно накоплению материала наблюдений и опыта я и посвящаю эту книгу. По сути, она является исследованием, дополнительным к языковой картине человеческого духа, проведенным мною на протяжении нескольких последних лет в виде прикладных семинаров и экспериментальных мастерских.

И вот что я должен сказать по итогам этих исследований:

– дух человека является объективной реальностью, которая вполне поддается научному исследованию и может изучаться научными методами;

– дух очень важен для жизни, умение работать с духом решает множество жизненных сложностей;

– без духа научная картина человека столь же не полна, как без описания высшей нервной деятельности или лимфатической системы, а философская антропология ущербна, если она не учитывает деятельность человеческого духа;

– и последнее, но для меня, как для профессионального психолога, до сих пор потрясающее: множество сложностей в работе прикладного психолога не разрешаются не потому, что психологи плохи, а потому что эти сложности не относятся к сфере человеческой души, поскольку есть проявления духа!

Пытаясь помочь человеку, мы часто оказываемся бессильны, как если бы при болезнях головы пытались лечить сердце! Мы просто не там ищем и не туда смотрим!

Итак, в первую очередь Школа познания духа должна овладеть тем, что оставили нам предшественники, наблюдавшие дух на протяжении тысячелетий. Это не единственный способ познания духа, но без него мы окажемся обречены на изобретение бесконечных велосипедов, а значит, на топтание на месте.