И самое ужасное… мои бедра начинают двигаться, находя в этом хаосе собственную извращённую гармонию. Волна оргазма поднимается со всех сторон сразу. Сокрушительная, позорная… сладкая.

Я просыпаюсь с резким хриплым вдохом, как будто вынырнула из-под воды. Сердце колотится о рёбра с такой силой, что больно.

Вся простыня подо мной промокла, липкая прохлада быстро сменяется жаром собственного стыда. По спине струится холодный пот. Я лежу неподвижно, широко раскрыв глаза в темноте, пытаясь отдышаться.

Животный ужас. Чистый первобытный страх перед силой того, что только что пережило моё тело во сне. Перед тем, на что оно оказалось способно.

Затем включается мозг. Я медленно поднимаю руку и кладу её на нижнюю часть живота. Киска ещё пульсирует слабыми отдалёнными спазмами. Клитор набухший, болезненно чувствительный к прикосновению сквозь ткань. Дыхание учащенное. Температура кожи повышена.

Что это было? Физиологическая реакция на стресс двух последних дней? Накопленное сексуальное напряжение, вылившееся в искажённой форме? Или… рабочая гипотеза, которая заставляет похолодеть внутри… мой мозг бессознательно смоделировал сценарий, в котором оба источника угрозы одновременно нейтрализованы через обладание мной? Крайне нездоровая, но логичная с точки зрения психики защитная стратегия.

Мне нужны данные. Чёткие, физиологические. Я засовываю руку в трусики. Пальцы встречают обильную горячую влажность. Начинаю двигать ими. Давление, угол, интенсивность. Организм реагирует предсказуемо: учащённое дыхание, спазмы в животе. Я довожу себя до тихого безэмоционального оргазма. Напряжение сбрасывается. Тело обмякает.

Я смотрю в потолок. Стыд отступает, уступая место усталой констатации факта. Механизм дал сбой. Показал уязвимость. Это будет учтено.

Мой лофт в шесть утра – территория тотального порядка. Бетон, стекло, матовый металл. Ничего лишнего. Ни одной пылинки на открытых полках.

Душ – это процедура. Сначала почти кипяток, пока кожа не покраснеет. Потом ледяная струя, пока не перехватит дыхание. Контраст температур должен выжечь остатки сонной слабости, стереть с кожи память о прикосновениях, которых не было.

Далее завтрак. Пятьдесят грамм овсянки на воде. Горсть миндаля. Чашка чёрного кофе, смолотого и приготовленного ровно за три минуты до употребления. Чистка зубов – строго две минуты.

Спортивный бра и леггинсы. Кроссовки, зашнурованные с одинаковым натяжением. Утренняя пробежка. Каждый удар ноги об асфальт набережной – это попытка оторваться, убежать от образов, которые следуют за мной по пятам.

Увеличиваю темп до предела, когда в боку начинает колоть. Адреналин сжигает всё. Нет Марго, есть только ритм, боль и пустота. Я возвращаюсь домой с пустой выжженной головой и мокрой от пота спиной. Идеально. После пробежки снова в душ.

Перед гардеробом я останавливаюсь. Взгляд скользит по вешалкам. Чёрное платье-футляр – слишком откровенный вызов миру. Серый деловой костюм – слишком скучно.

Беру белый брючный костюм из плотного матового шёлка. Белый – первый цвет, на котором видна любая грязь.

– Попробуй запачкай, – говорит он.

Цвет стерильности, дистанции, непричастности. Претензия. Он заявляет о праве на чистоту и недоступность в этом грязном мире.

Ауди заводится с первого раза. В салоне тишина.

– Маргарита Владимировна, вам доставка, – голос администратора Тани звучит излишне оживлённо. – Прямо в кабинет. Что-то… необычное.

Меня пронзает раздражение. Сюрпризы – это несанкционированное вторжение в мои границы. Андрей? Решил загладить вину? Идиот.

Открываю дверь своего кабинета и останавливаюсь на пороге.

На моём столе, вытеснив папки и монитор, лежит композиция. Нет, даже… инсталляция.

В низком продолговатом кашпо из грубого чёрного керамогранита – целый ландшафт. Мхи, причудливые серо-зелёные суккуленты, застывшие в абстрактных формах.

Среди этого нарочито брутального, почти пустынного пейзажа – одинокий, абсолютно чёрный цветок. Орхидея. Её лепестки похожи на лакированную кожу, а сердцевина – на тёмный бархат. Она не просто чёрная.

Она – воплощение цвета, как отсутствия света. Рядом, будто небрежно брошенный, лежит цветок птицемлечника хвостатого. Ядовитый. Редкий. Дорогой.

Ни открытки. Ни намёка на отправителя.

Но понимание приходит мгновенно, холодной волной, смывающей первоначальный шок.

Андрей бы прислал пышные душистые пионы или нежные тюльпаны. Живые, простые, тёплые. Это… другое. Это послание, расшифрованное в первый же миг.

Чёрная орхидея среди суккулентов?

– Я вижу тебя. Ты не просто цветок. Ты выносливое, странное, редкое создание. Как и я.

Птицемлечник?

– Я знаю о твоей ядовитости. О твоей опасности. И это меня не отпугивает. Это меня привлекает.

Отсутствие карточки?

– Мне не нужно подписываться. Ты и так знаешь. И ты не сможешь это игнорировать.

Сжимаю челюсти так, что сводит скулы. Как он посмел? Алиев пересёк последнюю черту, вторгся в мой храм. В место, где я – божество!

Ярость не уходит, постепенно сменяется любопытством. Я закрываю дверь, делаю шаг к столу. Взгляд скользит по композиции, анализируя.

Качество мха (свежий, влажный). Сорт суккулентов (редкие, коллекционные). Оттенок чёрного у орхидеи (искусственный? природный? гибрид стоимостью в ползарплаты медсестры?). Это демонстрация не только намерений, но и ресурсов. И вкуса. Порочного, извращенного вкуса.

Я не выбрасываю это в мусорное ведро. Это было бы признание поражения. Я превращаю угрозу в объект изучения. Достаю телефон. Делаю три чётких снимка: общий план, крупно – орхидею, отдельно – ядовитый птицемлечник.

Затем открываю стеклянный шкаф, достаю стерильный контейнер для биоптатов и одноразовые хирургические перчатки. Беру ножницы.

Аккуратным, профессиональным движением срезаю головку птицемлечника. Кладу её в контейнер. Щёлк. Герметично.

Снимаю перчатки, отправляю их в медотходы. Контейнер ставлю на полку. Не как сувенир, а как вещественное доказательство. Фотографии – в отдельную папку на телефоне с названием «Кейс А.».

Сажусь в кресло. Вкус кофе с утра кажется теперь горьким и плоским на фоне этого тяжёлого цветочного аромата.

В груди остается странная взвесь эмоций. Ярость за нарушенные границы, за наглость и попытку купить внимание там, где его нельзя купить. И… интерес к сложности хода. К точности попадания. К тому, что противник оказался не примитивным быком, а шахматистом, который сделал первый виртуозный ход.

Смотрю на чёрную орхидею. Она выглядит неестественно и прекрасно в этом кабинете под холодным светом ламп.

– Хорошо, Эмир, – мысленно произношу я. – Вы предоставили образец. Игровое поле обозначено. Жду вашего следующего хода.

Конференц-зал тонет в молчании. Трое мужчин за столом не дышат, следя за каждым моим движением. Я медленно перелистываю отчёт, страница за страницей. Цифры почти идеальны. И это проблема.

– Два процента недостачи по северному складу, – говорю, не поднимая глаз. Мой голос ровный, спокойный. От этого страх в воздухе сгущается. – Объясни.

Управляющий Иван ёжится. Пальцами нервно барабанит по папке.

– Эмир Рустамович, это… сезонные колебания, логистические…

– Ты считаешь меня идиотом? – перебиваю его, наконец поднимая взгляд. В моей голове поверх цифр стоит другое лицо. Холодное, насмешливое, с глазами цвета морозного неба. Маргарита. И рядом с ней Евсонов. Мысль о том, что он касался ее, вызывает резкую, спазмирующую волну ярости. Левая рука, лежащая на столе под отчётом, непроизвольно сжимается в кулак. Резкая боль пронзает костяшки. Вчера в порыве той же бессильной злобы я кулаком разбил зеркало в своём кабинете. На руке теперь свежая ссадина, которую машинально заклеил пластырем. Глупо.

Заставляю себя сфокусироваться на Иване. Его мелкое жульничество на фоне моего внутреннего урагана кажется смешным. И от этого ещё более невыносимым.