– Сэр Генри! – взволнованно прозвенел женский голос, и Г. М. обернулся.

Ни он, ни водитель не заметили, что их окружила изумленная толпа. Площадь заполонили зеваки. Из здания Центрального вокзала вприпрыжку высыпали гостиничные зазывалы и арабы-носильщики. Позади такси остановились еще три таких же транспортных средства, за ними – фаэтон «Виктория», и обе его лошади беспрестанно ржали, а к сэру Генри взывала леди Элен Лоринг, стоявшая в окружении полудюжины репортеров:

– Сэр Генри, умоляю, нельзя ли с вами перемолвиться словом?

Все еще кипевший от гнева Г. М. взял себя в руки.

– Конечно, милочка! Конечно! Я в вашем распоряжении. Вот только… – Тут он осекся и взвыл: – Мой багаж! Давай сюда багаж! Спусти его на землю!

К чести таксиста по имени Абу Овад будет сказано, что при незамедлительном бегстве он руководствовался вовсе не отсутствием мужества.

Дело в том, что он, практически ослепленный, все же разглядел, как к лицу приближается самая настоящая пятифунтовая банкнота. Да, эти деньги вручили ему не самым ортодоксальным способом, но сам факт приклеивания к лицу подразумевал, что отныне и впредь эта купюра принадлежит ему, Абу Оваду, а посему лучше дать деру, покуда пассажир не одумался.

Задержавшись, только чтобы бросить ножницы и отлепить от глаза уголок банкноты, таксист прыгнул за руль и с грохотом умчался прочь, увозя с собою чемоданы, по-прежнему лежавшие на крыше, а заслышав вопль пятидесяти глоток, последовавший за возгласом сэра Генри, Абу Овад совершил еще один безрассудный поступок.

Бросив рулевое колесо на волю Провидения, водитель мартышкой взобрался на крышу автомобиля. Когда он схватился за чемоданы, пятьдесят глоток исторгли предупреждающий рев, но Абу Овад, босоногая фигура на фоне синего египетского неба, не обратил на этот рев никакого внимания.

Первый чемодан был пойман арабом-носильщиком. Второй, придя при этом в неописуемое состояние, приземлился у ног сэра Генри Мерривейла, а третий ударился о стену вокзала и развалился надвое, усыпав мостовую рубашками, носками, туфлями, нижним бельем, туалетными принадлежностями, а также представив вниманию публики экземпляр журнала «Раззл».

– И пусть сыны твои утопнут в сортире! – проверещал Абу Овад, после чего юркнул за руль и чудом избежал лобового столкновения с тележкой молочника.

О последующих пяти минутах лучше умолчать.

Кто-то – быть может, представитель агентства новостей «Аргус инкорпорейтед» – вернул сэру Генри отстриженную часть галстука. Еще кто-то – быть может, репортер «Мьючуал пресс» – вложил ему в руку томик с вырезками. Арабы-носильщики ревностно переупаковали поврежденный чемодан, да с таким рвением, что по меньшей мере одну серебряную расческу и пару золотых запонок с тех пор никто никогда не видел. Оказавшись на платформе номер один, где стоял трехчасовой экспресс до Александрии, великий человек – теперь он чувствовал себя чуть менее скверно – опустил глаза на привлекательную кареглазую девушку в сером дорожном костюме.

– Вы… в норме? – спросила Элен.

– Откровенно говоря, – ответил великий человек, – нет. В любую минуту могу умереть от разрыва сердца. Пощупаете мне пульс?

Девушка послушно выполнила его просьбу.

– Ужасно, – зловеще молвил Г. М. – Чудовищно и гнусно, вот как я себя чувствую. Стоит покинуть эту треклятую страну…

– Так все же вы едете в Александрию? А затем летите в Англию?

– Именно так, милочка.

– Вообще-то, – потупилась девушка, – в турагентстве я просила забронировать место рядом с вашим. Мне нужен совет, сэр Генри, и дать его можете только вы.

– Ну что ж… – с некоторым пренебрежением фыркнул великий человек, глядя, как один из репортеров собирается сделать очередную фотографию, снял шляпу, обнажив крупную лысую голову, и свирепо уставился в пустоту, строя напыщенно-героическую мину, пока не сверкнула вспышка и не сработал затвор фотокамеры, а затем снова сделался похож на человека, пусть и отчасти.

– Так что вы говорили, милочка? – напомнил он.

– Вы, наверное, читали в газетах о смерти профессора Гилрея?

– Угу.

– И о некой бронзовой лампе? – спросила Элен. – Все остальные находки, конечно же, перевезены из гробницы в Каирский музей. Но эту лампу правительство Египта презентовало мне в качестве сувенира.

При гипнотических словах «бронзовая лампа» обступившие их газетчики принялись сужать кольцо.

– Прошу прощения, леди Элен… – обходительно начал представитель «Международного обозрения».

Элен обернулась к ним, по всей очевидности страшась потока вопросов, невероятно вежливых, но в то же время цепких, будто щупальца осьминога. Она старалась сохранять спокойствие, улыбаться и делать вид, будто находится на приятной вечеринке по случаю своего отъезда.

– Простите, джентльмены, – повысила она голос и привстала на цыпочки, словно чтобы ее слова долетели до задних рядов, – но мне больше нечего сказать, честное слово! И поезд отходит с минуты на минуту!

– Времени еще предостаточно, леди Элен! – воспротестовал хор вкрадчивых голосов. – Да, более чем достаточно! Еще одно фото, леди Элен! Вы не могли бы попозировать с бронзовой лампой в руках, и непременно глядя на нее?

– Увы, джентльмены, – вызывающе рассмеялась Элен, – но бронзовая лампа лежит в чемодане!

– Чем вы займетесь по возвращении в Англию, леди Элен?

– Открою Северн-Холл.

– Северн-Холл? Он что, закрыт?

Попятившись к поезду, Элен схватилась за рукоятку двери купе первого класса, близ которой оказалась, и носильщик подобострастно метнулся к ней, стремясь помочь даме войти в вагон. Казалось, Элен весьма обрадовалась смене темы разговора.

– Он закрыт давным-давно! – крикнула она. – Из слуг там только старый Бенсон, наш дворецкий; но, надеюсь, он сумеет организовать нечто вроде…

– Но ваш отец остается в Каире, верно?

– Он прибудет позже!

– Правда ли, леди Элен, что ваш отец настолько болен, что вынужден соблюдать постельный режим?

Под закопченным станционным навесом вдруг повисла тишина, молчание, столь переполненное жадным ожиданием ответа, что стало слышно, как где-то далеко-далеко гудит паровоз.

– Послушайте, джентльмены!

– Да, леди Элен?

– Это предположение – ложь от начала до конца. Поверьте моему слову. Мой… мой отец совершенно здоров, и сейчас за ним присматривает мистер Робертсон.

– То есть за ним необходимо присматривать? – невинно осведомился репортер из «Аргуса».

– Я хотела сказать, что…

– Так он все же болен, леди Элен? И эта информация соответствует действительности?

С глубоким вздохом, словно взвешивая истинное значение каждого слова, девушка обвела репортеров умоляющим взглядом.

– Повторяю, джентльмены, на основании моих слов вы можете рассказать публике, что эта информация вовсе не соответствует действительности. Эти глупые, отвратительные, бессмысленные выдумки о том, что на гробнице – или хотя бы на бронзовой лампе – лежит проклятие… – Она сделала паузу, отдышалась и продолжила: – Можете написать, что по возвращении в Англию мне приятнее всего будет оказаться в Северн-Холле, у себя в комнате, где я поставлю эту бронзовую лампу на каминную полку, а затем напишу… По меньшей мере, постараюсь написать… Правдивый рассказ о нашей экспедиции. Когда я вернусь к себе в комнату…

– Вы никогда не вернетесь в нее, мадемуазель, – донесся с периферии приятный басовитый голос.

За этой фразой последовала пауза. Озадаченные репортеры машинально оборачивались и расступались, пропуская того, кто произнес эти слова, в то время как он плавными движениями пробирался к поезду.

Это был чрезвычайно худощавый мужчина неопределенного возраста – на вид лет сорока, а то и меньше. Довольно высокий, куда выше среднего, он выглядел не таким уж рослым, поскольку сильно сутулился. На голове у него красовалась красная феска с кисточкой, что в прошлом служило признаком турецкого гражданства, но потрепанный костюм европейского покроя, белый галстук и французский акцент, с которым он выговаривал английские слова, были столь же неопределенными, как и цвет его кожи: нечто среднее между белым и коричневым.