Аптекарь теперь слушал уже внимательнее, чем рассматривал «больного». Он нахмурился сильнее, и на лбу его появилась тонкая складка.

— От тряски его и прихватило, выходит? — осторожно спросил он.

— А как же иначе! — воскликнул я, воспользовавшись вопросом. — Ежели из-за этой ямы барин ещё и помрёт, так ведь скандал будет на весь свет. В столице, небось, сразу спросят: что это у вас в уезде делается? Где мосты, где дороги? Тут головы полетят, сударь, головы.

Я перекрестился для убедительности и шепотом, будто доверяя аптекарю тайну, добавил:

— Вы только подумайте, как господин губернатор огорчится. А уж в губернском правлении что скажут… Да и господину предводителю дворянства, небось, не по нраву придётся, коли такие вести дойдут. С кем же им вечера проводить? С кем в вист да бостон играть? Простите Господи, что говорю-то про бар, а ведь правда.

Аптекарь заметно побледнел и нервно поправил цепочку пенсне. Он уже смекнул, что мы — хоть и посетители случайные, но такие, за которыми может тянуться длинная цепь неприятностей.

В общем, заглотил наживку и даже не заметил, что крестьянину в армяке и знать не положено про предводителей дворянства. Для него все эти люди — баре, которым нужно кланяться пониже да дорогу уступать, коли едут.

— Дороги… — растерянно пояснил он. — Да, дороги у нас… не всегда в порядке… Сейчас, сейчас, сударь, обязательно найдём средство, тут ни к чему и беспокоиться…

Он вернулся к прилавку и распахнул стеклянные створки шкафчика.

— У нас имеется камфорный спирт, настой валерианы, эфир… для обморочных состояний весьма действенно.

Я заметил, как аптекарь старается говорить уверенно, но в голосе уже появилась едва уловимая поспешность. Он клюнул на главное — на слово «превосходительство», произнесённое мною с нужной интонацией и в нужный момент, коим именовались лишь люди, имеющие 3–4 класс чина.

Теперь для аптекаря происходящее перестало быть обычным случаем дурноты на улице, на который можно было бы, не будя крепко спящую совесть, махнуть рукою.

Я поднялся с колена и, будто спохватившись, резко покачал головой.

— Сударь, помилуйте, какие уж тут капли, — сказал я, стараясь, чтобы в голосе звучало отчаяние. — Единственное лекарство, которое может помочь моему-то барину — это хинин. Вона, вы послушайте, как сердце-то стучит у него, он стрясло как. Тут уж одно средство.

Аптекарь на мгновение замер, словно не сразу понял услышанное. Его рука с маленьким пузырьком зависла в воздухе.

— Хинин? — переспросил он осторожно.

Я горячо кивнул и вновь развёл руками.

— Ежели у вас имеется, так ему тут же полегчает. Моему барину оно спасительно. А ежели нет… — я тяжело вздохнул и снова перекрестился. — Тогда, боюсь, беда приключится, и головы нам с вами не спасти. Ах, Господи, да что же это за напасть такая!

Я видел, как аптекарь окончательно потерял прежнюю уверенность. Он отлично знал, что по бумагам у него этого лекарства нет, а значит, выдать он его не может никому. И столь же хорошо понимал, что если лежащему на полу «превосходительству» станет хуже, то разбирательство будет неизбежным. И тогда начнут проверять всё, включая аптекарские книги и приходные списки. А в городе, как назло, уже находился проверяющий, о чём здесь, похоже, знали даже стены.

А значит…

Аптекарь медленно поставил пузырёк обратно на полку и снял пенсне, протирая его краем жилета, будто этим надеялся выиграть время.

— Хинин… — повторил он. — Средство редкое… не всегда бывает в наличии…

Я тут же всплеснул руками и заговорил ещё горячее:

— Сударь, да ведь дело нешуточное! Разве же можно оставлять без помощи человека такого положения? Неужто у вас вовсе не найдётся ни крупицы?

Аптекарь молчал, глядя на лежащего ревизора, который вовремя застонал и едва заметно шевельнул рукой, как бы рефлекторно пытаясь прижать её к сердцу. Этот стон, как мне показалось, окончательно подтолкнул аптекаря к решению.

— Погодите здесь… я сейчас вернусь.

Я понял, что он лихорадочно ищет способ выйти из положения так, чтобы обезопасить прежде всего себя. И, судя по тому, как он направился не к прилавку, а вглубь аптеки, решение у него уже возникло.

Аптекарь вернулся уже с иным выражением лица. Керосиновая лампа дрогнула от сквозняка, когда он прикрыл за собой дверцу подсобки, и в этом зыбком свете его глаза блеснули настороженно.

— Кажется… в наличии прямо сейчас этого средства у меня нет, — признался он. — Однако на складе кое-что имеется. Да и… в личных запасах кое-что держу, на случай, так сказать, особых нужд.

Аптекарь замялся, подбирая слова — кажется, что-то в моих повадках всё же не давало ему говорить сейчас со мной как с простым мужиком, и добавлял в речь то одно, то другое. Я же тотчас оживился, полагая тем немного его отвлечь и поторопить.

— Ну, сударь, это вот дело! — сказал я с облегчением и поспешно полез под армяк, где через плечо подвешен был мешочек. — Барину моему лишь бы облегчение дать, остальное мы уж сами уладим.

Пальцы мои нащупали заранее приготовленные ассигнации. Бумага тихо зашелестела, когда я вынул деньги и протянул их аптекарю.

— Возьмите, возьмите поскорее, и дайте всё, сколько есть. Я желаю купить всё лекарство целиком для своего барина.

Аптекарь заколебался. Он на мгновение отвёл взгляд в сторону и нервно поправил цепочку пенсне. Я же почти насильно вложил деньги в его ладонь.

— Помилуйте, время не ждёт, — добавил я вполголоса.

Он вздохнул и, наконец, сжал пальцы. Деньги исчезли в складках его жилета. Чуть ранее колокольчик над дверью тихо звякнул, но аптекарь был настолько занят своим решением, что даже не обернулся.

В аптеку вошла Анастасия, одетая в простое крестьянское платье и с платком на голове, и остановилась у самой двери, словно нерешительная покупательница. Аптекарь не узнал её, да и не смотрел пока что в ту сторону.

— Сейчас, сейчас… — пробормотал аптекарь, спешно наклоняясь за прилавок.

Он недолго копался среди коробок и склянок, затем извлёк небольшой свёрток и поспешил к лежащему на полу ревизору. Алексей Михайлович в этот момент застонал особенно выразительно.

— Сударь, а как же принимать это средство? Сколько капель, токмо барин это ведал… Не навредит ли оно желудку? Барин — человек чувствительный, здоровье у него, сами понимаете, тонкое…

Аптекарь, уже опускаясь на колени рядом с «больным», принялся объяснять. Я же продолжал задавать вопросы один за другим, делая вид, что жадно ловлю каждое слово. Спрашивал о дозах, о времени приёма, о том, можно ли смешивать с вином, о том, не лучше ли давать с водой — всё, что приходило в голову, лишь бы удержать его внимание на себе.

Краем глаза я следил за тем, как Анастасия незаметно прошла вдоль стены и остановилась у прилавка. Аптекарь в этот момент был полностью поглощён своим делом и моими вопросами.

И продолжал причитать над «больным», нарочно сбиваясь, вздыхая и повторяя одни и те же слова. А когда аптекарь на мгновение опустил взгляд на пузырёк, коротко кивнул Анастасии, давая понять: время пришло.

Аптекарь в этот миг уже начал было поворачиваться к прилавку, и я мгновенно понял, что ещё одно движение — и всё рухнет.

Я резко повысил голос:

— Ой, Господи помилуй! Сударь, глядите — кажется, у барина начались судороги!

Аптекарь вздрогнул и тут же обернулся обратно к лежащему на полу ревизору. Алексей Михайлович, которому хватило одного моего восклицания, мгновенно подхватил игру. Его тело судорожно дёрнулось, руки заскребли по доскам, и он издал такой хриплый стон, что у любого хоть сколько-нибудь впечатлительного человека душа ушла бы в пятки.

— Батюшки святы! — вскрикнул аптекарь и поспешно склонился над ним. — Держите его крепче, сударь, голову приподнимите!

Я опустился рядом, подхватил ревизора под плечи и продолжил говорить:

— Да что же это делается! Не приведи Господь, прямо здесь, на полу… Ах, беда-то какая!