Только после этого, когда бумага была у меня, а запись оказалась зафиксирована, я позволил себе внутренне выдохнуть. Теперь дело действительно было сделано.

Ревизор вежливо, как того требовали правила хорошего тона, простился с Голощаповым. Тот, заметно осунувшийся, побледневший до землистого оттенка, поспешил уверить Алексея, что всё необходимое к предстоящей проверке будет приготовлено без промедления.

— Прошу покорнейше простить за столь досадный случай с моим слугою, — добавил Ефим вынужденное оправдание. — Разумеется, подобное поведение не останется без взыскания. Такого человека надлежит либо немедленно отослать, либо… — Голощапов запнулся на миг, — либо подвергнуть наказанию, какое предписывает порядок.

Мы с Алексеем Михайловичем вышли из кабинета и, пройдя сквозь длинные коридоры управы, наконец, очутились у входа. Холодный уличный воздух показался особенно резким после душной, пропитанной чернилами и тревогой атмосферы внутри. Я невольно отметил, как ревизор глубже вдохнул, желая стряхнуть с себя всё только что пережитое.

Алексей остановился у крыльца, медленно обернулся ко мне. В его взгляде ещё держалась настороженность, похоже, вызванная внутренней потребностью разобраться в происходящем.

— Скажите… — прошептал он, — почему вы не предупредили меня о том, что намерены предпринять?

Я не стал уклоняться от ответа на этот прямой как стрела вопрос и ответил столь же прямо:

— Я полагал, что так будет лучше для вас, Алексей Михайлович. Ваши нервы и без того были изрядно пострадали. А подобные сцены требуют хладнокровия, которого трудно ожидать от человека, недавно перенёсшего приступ.

Он не возразил сразу, лишь чуть дольше задержал на мне взгляд, взвешивая сказанное. Мы отошли от крыльца на несколько шагов. Я, продолжая идти рядом с ним, счёл нужным прояснить то, что оставалось между нами не высказанным.

— Теперь у них не осталось ни малейшей возможности сделать вид, будто нас здесь вовсе не было, — пояснил я. — Запись в журнале, свидетели, сама сцена в присутствии Шустрова связали им руки крепче любой печати.

Алексей Михайлович нахмурился и, чуть помедлив, ответил:

— Быть может… однако не кажется ли вам, что вы тем самым дали им повод и время для подготовки? Что теперь они станут приводить в порядок бумаги, скрывать следы, уничтожать всё, что может их скомпрометировать?

— Они непременно станут это делать, — сказал я спокойно. — Станут перебирать ведомости, вскрывать старые сундуки, вытаскивать то, что годами не решались тронуть. Но именно в этой поспешной, тревожной подготовке они допустят больше неосторожностей, чем за всё время своей прежней уверенности.

Ревизор смотрел на меня внимательно, но сомнение в его взгляде ещё не рассеялось. Я видел, что для него всё происходящее давно вышло за рамки служебного спора. За каждым моим словом стояла его репутация, его место и само будущее. И это пугало Алексея куда сильнее, чем он хотел показать.

— Всё же трудно поверить, — проговорил он, — что суета поможет обнаружить то, что люди так стараются спрятать. У них ведь будет достаточно времени подготовиться…

— Потому мы и не должны будем являться к ним вновь по всей форме, — ответил я. — С объявлением, разрешением и предписанием. Мы должны будем прийти внезапно. Тогда всё, что они только что вынули на свет, не успеет вновь оказаться укрытым.

Алексей Михайлович замедлил шаг, будто задумался так глубоко, что на мгновение утратил ощущение дороги. Затем посмотрел на меня уже иначе.

— Ба… да вы голова, — вырвалось у него с некоторым удивлением.

В этот миг за нашими спинами послышались торопливые шаги, и, обернувшись, мы увидели некоего мужичка, спешившего к нам со стороны почтовой конторы. Он спешил и уже здорово запыхался, а подойдя ближе, поклонился Алексею Михайловичу. Не говоря лишнего, мужик протянул ему конверт.

— Вот, господин ревизор, — сообщил он. — Велено передать вам лично, как только письмецо прибыло.

Ревизор принял письмо, а я, глядя на конверт со стороны, сразу отметил странную неровность сургучной печати и непривычную складку у клапана. Выглядело так, как если бы письмо уже вскрывали и потом старательно пытались вернуть первоначальный вид.

Я, однако, пока не сказал об этом вслух, лишь отметил про себя. Система в моей голове тоже молчала.

Алексей Михайлович побледнел ещё прежде, чем развернул письмо, будто уже догадывался о его содержании. Пробежав глазами первые строки, он побледнел ещё сильнее. Ревизор не стал читать всего вслух, лишь одна фраза сорвалась с его губ сама собой:

— Алексей, прошу тебя, не переусердствуй. Уезд важен… — он медленно опустил письмо, дочитав его уже до конца. — Папаша мой, кажись, сюда едет…

Я же в этот миг ясно осознал мысль, которая прежде лишь смутно витала на краю сознания. Теперь она сложилась цельно. Если отец Алексея Михайловича — человек достаточно влиятельный, чтобы заранее озаботиться о том, чтобы ревизия прошла без «лишних» последствий…

То почему же местные власти решились на столь грубые и опасные меры, как попытка споить ревизора и склонить его к подписи в беспамятстве?…

Ответ на этот вопрос, как я чувствовал, был ключом ко всей этой истории, и именно его мне теперь хотелось узнать более всего.

Глава 7

Мне стало ясно, что даже сам разговор с Голощаповым выбил Алексея Михайловича из колеи сильнее, чем он хотел показать, а теперь ещё это письмо будто обухом по голове пришибло. Он шел по улице с подчеркнутой прямотой, но его кисти заметно подрагивали.

— Вам известно, с какой целью сюда едет ваш отец?

Ревизор вздрогнул, словно я не задал вопрос, а ткнул пальцем прямо в больное. Лицо вмиг побледнело, и он, прикрыв глаза, коснулся тыльной стороной ладони лба.

— Ох… нехорошо мне сделалось… — прошептал он, явно стараясь перевести разговор.

Я выждал короткую паузу, давая ему возможность прийти в себя.

— Вы не от вопроса уходите, Алексей Михайлович, а от ответа. Это разные вещи.

Ревизор открыл глаза, посмотрел на меня взглядом долгим и внимательным. Видимо, решал — насколько далеко ему теперь можно зайти в откровенности.

— Если отец приедет… — он замялся, подбирая слова, — ревизии не будет.

Я кивнул, давая понять, что услышал и понял, хотя вопросов стало лишь больше. Но Алексей, словно желая поскорее прекратить разговор, сказал уже о другом:

— Пожалуй, нам бы лучше поскорей добраться до гостиницы. Вы… вы могли бы найти извозчика?

Хороший вопрос. Черт его знает, где здесь этого извозчика искать… Я огляделся, пытаясь понять, как вообще нынче принято ловить извозчика. Сразу заметил у края площади несколько пролеток, выстроившихся вразнобой.

Подошел ближе. Извозчики сидели на облучках, закутавшись в поношенные армяки. У одного на плечах висела засаленная овчинная шуба, хотя морозы еще не наступили, у второго на голову кое-как была напялена потертая фуражка с выцветшим околышем.

Лошади стояли смирно, опустив головы, пар от ноздрей поднимался легкой дымкой. Одна пролетка была легкая, на тонких рессорах, с деревянным кузовом, обитым потемневшей кожей. Друга уже тяжелее, имела широкие полозья вместо колес, хотя снега еще видно не было. Я не сразу понял, что это просто старая зимняя повозка, приспособленная кое-как под позднюю осень.

Я окликнул ближайшего извозчика.

— Эй, братец, до гостиницы «Орел» отвезешь?

Тот повернул голову, смерил меня взглядом, в котором мелькнула привычная оценка. Кто перед ним — барин, чиновник или простой человек? Ну и сразу сделал подсчёт в уме, сколько с такого можно взять. Он сплюнул в сторону, подтянул поводья и ответил с ленивой протяжкой:

— Отвезти-то можно, отчего ж не отвезти. Только дорога нынче дрянная, да и лошадка немолодая… Рубль серебром будет.

Я внутренне усмехнулся, потому что даже без точного знания здешних цен чувствовал, что мужик накрутил с запасом. Явно рассчитывая на то, что «для бар» можно запросить больше. Два века прошло, а торг с перевозчиком не изменился. Слова стали другими, а суть осталась той же.