Голощапов, до того державшийся с нарочитой невозмутимостью, заметно побледнел. Губы главы на миг сжались в тонкую линию, а в глазах мелькнул шок, который он тут же постарался спрятать, но скрыть до конца не сумел.

Я не дал тишине разрастись до липкой паузы, в которой всегда рождаются чужие решения. Вместо этого я продолжил говорить.

— Разумеется, я готов понести всякое взыскание, какое вы сочтёте справедливым, — заверил я, глядя сперва на Шустрова, а затем на Голощапова. — Если полагаете нужным задержать меня — извольте. Я не стану противиться. Но прошу помнить, что я нахожусь при ревизоре в служебном исполнении. А господин ревизор, как вам известно, есть представитель губернской власти. Стало быть, всякое насильственное вмешательство в его работу и в работу лиц, ему содействующих, выходит уже далеко за пределы уездного разбирательства и возможно дойдут до самого генерал-губернатора!

Смысл сказанного был ясен каждому, кто хоть сколько-нибудь понимал устройство власти. Я видел, как Иннокентий Карпович напрягся, в его глазах мелькнул холодный расчёт. Шустров слишком хорошо знал, чем может обернуться неосторожный шаг против человека, действующего под эгидой ревизии.

Голощапов, уловив этот перелом, поспешил вмешаться, делая вид, что всё ещё сохраняет статус хозяина положения.

— Ну-с, господин Шустров, — начал он, сложив руки за спиной, — какое решение вы теперь намерены принять по сему делу?

Голощапову нужно было, чтобы ответственность легла не на него. И, случись что, главе можно было развести руками и сказать, что это-де распоряжение главы полицейского управления, а не воля городского головы.

Шустров же, насупившись, молчал. Смотрел на меня внимательно, словно проверяя, не отступлю ли теперь, когда ставки обозначены открыто.

Я выдержал его взгляд. На миг у меня внутри всё сжалось от ясного понимания, что если сейчас я дам слабину, вся эта конструкция рухнет в одно мгновение.

Не дожидаясь, пока кто-то снова заговорит, я снова подал реплику сам.

— Признаться, — начал я, — я поначалу и вовсе не желал поднимать всей этой истории. Мне казалось возможным закрыть глаза на то, что один из помощников здешнего главы, находясь при исполнении, дозволяет себе… скажем мягко, неуместные вольности.

Я перевёл взгляд на Ивана, который всё это время стоял, втянув голову в плечи.

— Но коли уж дело зашло так далеко, что меня обвиняют в нападении, то, право, молчать далее было бы попросту несправедливо. Особенно если учесть, что речь идёт о человеке, который, по всем признакам, позволил себе пить на службе, да ещё и в стенах управы.

Я выдержал паузу.

— В таком случае, — заключил я, — если мы действительно переходим к разбору в официальной плоскости… То я вынужден буду составить на сего сударя жалобу и подать её в установленном порядке.

Я обвёл взглядом присутствующих, и уже совсем официально, будто диктуя под запись, выдал:

— Инцидент имел место в служебном помещении управы. Причем при исполнении мною поручения начальства и при содействии господину ревизору. Прошу опросить свидетелей, коих здесь достаточно. Жалобу мою прошу принять с надлежащим занесением в журнал.

Шустров понял смысл моих слов сразу и до конца.

— Разберёмся установленным порядком, — буркнул Иннокентий Карпович.

— В таком случае, — уточнил я, — имеются ли ко мне какие-либо претензии?

— Нет, — ответил отродничий после короткой заминки. — Ничего не имеется.

Он развернулся и вышел, шаги его глухо отозвались в коридоре. Но напоследок он бросил на перевязанного такой взгляд, что Иван аж голову в плечи втянул.

Я же перевёл внимание на Алексея Михайловича и, уже смягчив интонацию, сказал:

— Алексей Михайлович, прошу простить меня за то, что вынужден был отвлечь вас от дела столь важного. И, быть может, излишне втянул в это неприятное недоразумение.

В глазах ревизора уже проступало понимание, и он, уловив мой намёк, кивнул и с достаточной уверенностью произнёс:

— Тогда, полагаю, мы можем продолжить то, ради чего сюда пришли.

Голощапов в этот миг собрал в кулак остатки воли и, сделав над собой усилие, выдал:

— Да… давайте перейдём к делу, на котором мы с вами остановились.

Глава медленно повернулся к Мерзликину. Голова вынужденно признавал поражение, но не показывал, насколько оно для него болезненно. Голос Голощапова, когда он заговорил вновь, стал сухим.

— Лев Виссарионович, — сказал он, избегая моего взгляда, — можете принять документ к регистрации.

Купеческий писарь торопливо раскрыл злополучный журнал, заново обмакнул перо в чернильницу. Следом вывел аккуратную строку, вписывая номер и дату. Я видел, как дрогнули его пальцы, когда он ставил последнюю цифру. Ясно, что их Рубикон только что был перейден. Для них пути назад уже не существовало, и как бы они ни изворачивались дальше, колесо пошло крутиться. Иного выхода у них попросту не осталось, и в этом заключалась суть моей победы. Тяжёлой, отнявшей у меня несоразмерно много для такой вот закорючки сил, но необходимой.

Мерзликин, дописав строку, осторожно отложил перо на край песочницы.

— Запись внесена… документ, разумеется, остаётся в деле.

Я посмотрел на раскрытый журнал, на свежую строку и ещё влажные цифры. Почувствовал, как внутри поднимается знакомое, холодное напряжение: ещё не конец. Это была лишь открытая дверь, в которую нас могли тут же и вытолкнуть обратно, если не закрепить шаг.

Я чуть наклонился к столу.

— Разумеется, в деле, — сказал я. — Однако прошу выдать нам выпись из журнала о принятии запроса, с указанием входящего номера и даты, немедля.

Мерзликин вскинул на меня глаза так быстро, будто я не просто это всё произнес, а стучал ботинком по столу. Взгляд его метнулся к Голощапову, и он неуверенно проговорил:

— Выпись… это… право, не заведено… такого порядка я не припомню…

Он говорил и одновременно уже тянул руку к журналу, словно собираясь закрыть его.

— Запись внесена в официальный журнал входящих бумаг управы. Следовательно, она подлежит удостоверению. Для стороны, подавшей документ, получение подтверждения есть вещь не только разумная, но и законная, — проговорил я.

Купеческий писарь побледнел и снова оглянулся на Голощапова. Глава стоял неподвижно, но я видел, как напряглась его челюсть. Он не вмешивался уже намеренно.

Я перевёл взгляд на Алексея Михайловича и обратился уже к нему.

— Алексей Михайлович, попустите ли вы, чтобы поданный вами запрос остался без письменного подтверждения о его принятии?

Ревизор медлил всего одно мгновение. Он заговорил как представитель власти, которого все эти люди с самого начала были обязаны слушать.

— Нет, — сказал Алексей твёрдо. — Прошу, господа, исполнить.

Теперь прозвучало то, чего до этого момента в голосе ревизора ещё не было: законное право требовать.

Мерзликин судорожно сглотнул, потянулся к стопке чистых листов, лежавших у края стола. Дрожащей рукой вытащил один, подложил под него журнал и снова взял перо. Перо скрипнуло по бумаге, оставляя тонкую, неровную линию. Он писал медленно, а потом, дописав, осторожно обмакнул песок из песочницы и чуть подул на бумагу, чтобы закрепить чернила.

Когда он подал мне лист, я сначала внимательно прочёл содержание, убедившись, что номер, дата и формулировка стоят именно такие, какие должны стоять. Только после аккуратно сложил бумагу и убрал во внутренний карман сюртука.

Голощапов в этот момент отвернулся, будто бы рассматривая что-то в окне. Но прежде на краткий миг его взгляд встретился с моим. И в этом взгляде уже не было прежнего покровительственного превосходства.

Мерзликин тем временем поспешно захлопнул журнал и отодвинул его в сторону, словно боялся, как бы его не заставили написать ещё что-то. Руки его всё ещё дрожали, хотя он пытался скрыть это, складывая бумаги в чрезмерно аккуратную стопку.

Ревизор молчал, но я видел, как он следит за каждым движением.