До этого странного брака, я к Алексу неплохо относилась. Даже сокращение его имени сохранилось ещё с тех времён. Дядей или Александром Юрьевичем никогда не звала, а вот Алексом лет с шестнадцати постоянно. Мне нравилось встречать его в кабинете отца и строить ему глазки. Он же никогда на мои неумелые заигрывания не отвечал. В восемнадцать я даже осмелилась позвать его на танец на новогоднем корпоративе, я из-за него и пришла туда. Но он наплевательски отнёсся, для него я мелкая пигалица и дочь друга. Хотя я видела, как он ушёл в кабинет с секретаршей ненамного старше меня. Тогда я решила, что больше никогда не буду на него смотреть. Мудак он, и всё.

А потом болезнь отца, и я год постоянно была в больнице, даже академ в университете взяла. Верила в лучшее. Это время мы провели как в детстве: много говорили, читали и гуляли в парке вокруг корпуса. Мой папа опять стал только моим, его вечная работа ушла на второй план. Корсаков всё сам рулил. Но химия не помогла, ремиссии не случилось, и папы не стало.

Я осталась сиротой в двадцать лет. Хотела всё бросить и улететь далеко-далеко. А вместо этого меня заперли в золотой клетке. Я даже не до конца понимала, что говорил нотариус на оглашении завещания.

– Агата, соберись, – дёргал меня Алекс, когда я непонимающе переспрашивала.

Конечно, ему было просто, подумаешь, молодая жена появилась, хотел завести кошку, а завёл жену. Разницы никакой. Мои чувства не учитывались.

Потеряла отца, а уже через три месяца стояла в ЗАГСе.

Я думала, мы просто распишемся и будем жить каждый своей жизнью. Но нет, Корсаков организовал настоящую свадьбу с белым платьем и во Дворце бракосочетания. Вечер в ресторане и с приглашением всех бизнес-партнёров. Вот тогда я закатила ему первую истерику. Потому что не выдержала. Как любая девочка, я мечтала о красивой свадьбе и большой любви. Я не хотела быть наряженной куклой в толпе незнакомцев. Но так и получилось, он даже не дал пригласить моих подруг. Я была одна. Алекс постоянно решал какие-то свои важные вопросы, принимал поздравления, а я ловила недвусмысленные взгляды от этих мужиков и завистливые – от их спутниц. Все хотели тоже выйти замуж за своих папиков, занять моё место. Только я не желала. Сидела одна за столиком и пила. Много пила. Пока он не приказал забрать у меня шампанское.

Дома я некрасиво орала на Алекса и плакала в туалете. Я жутко отравилась, ведь не привыкла к алкоголю. А ещё я не мечтала с ним жить под одной крышей, но меня опять не спрашивали, как и не хотела учиться на юриста. Я поступила только ради папы и не собиралась продолжать, после его смерти. Но Алекс и здесь не дал мне свободы. Вмешивался и контролировал всё. А мне уже двадцать, я могу сама решать! Даже липовое похищение было направлено на моё освобождение. Получила бы деньги и сбежала от него. А теперь всё так повернулось. Спасёт ли он меня? Или мне и правда сначала отрубят палец?

Послышались шаги, а потом появилась полоска света.

Дверь открылась, и лампы коридора осветили комнату. Я находилась в спальне с большой кроватью, словно в какой-то гостинице.

Мужчина, не зажигая верхний свет, подошёл ко мне и вытащил кляп.

– Сейчас я включу диктофон, и ты скажешь, что жива, но нужен выкуп.

Я послушно закивала и когда подставили телефон к лицу, затараторила:

– Алекс, пожалуйста, выполни их требования. Мне страшно. Очень.

– Всё, достаточно.

Мужчина опять воткнул кляп, хоть я и мотала головой. Слёзы потекли ещё больше. Я представила, что Корсаков получит это сообщение, также строго откажет, и я не вернусь к нормальной жизни. Пусть в золотой клетке, но лучше, чем гнить в лесу.

Дверь закрылась, и комната опять погрузилась во тьму.

Через некоторое время на меня надели мешок и, связав руки, куда-то понесли.

Я дрожала и плакала. Больше ничего не оставалось.

Потом недолго ехали на машине, а когда остановились, стало ещё страшнее. Вдруг меня сейчас убьют?

Пихнули в спину, и я сделала несколько шагов, а потом попала в объятия. Я сразу узнала его одеколон. Древесные ноты с цитрусом и свежестью.

Меня посадили в машину и только там сняли мешок. Я увидела Алекса и чуть не завыла.

– Ты в безопасности, всё хорошо.

Он вытащил кляп, а потом расстегнул и наручники. Я прижалась к нему, вздрагивая всем телом и захлёбываясь слезами.

– Ты меня спас. Я думала, что бросишь.

– Как же я могу тебя бросить? – усмехнулся Алекс, гладя меня по волосам.

– Ты сказал, что не будешь платить выку-у-у-уп.

– Мало ли что я сказал. Но теперь ты понимаешь, что должна меня слушаться?

– Да! Алекс, прости!

– Вот и умничка.

Машина остановилась возле загородного дома, я в нём не бывала.

Мы вошли через парадный вход, и Алекс включил везде свет.

– Пока поживём здесь, но скоро улетим в Казань.

– В Казань?

– Да, в городе опасно оставаться.

Я кивнула, сил спорить и возмущаться не нашлось. Да и всё равно моя жизнь скатилась непонятно куда, уж лучше в Казани, чем меня опять похитят.

– Какая ты стала покладистая, – усмехнулся муж. – И это после всего одного похищения.

– Не смешно, – буркнула я и прижалась к нему.

Меня до сих пор потряхивало от пережитого ужаса, а его запах и сильные руки успокаивали. Алекс осторожно погладил по спине. Невесомая ласка, словно я фарфоровая статуэтка, и он боится сломать.

– Алекс, прости. Я больше не буду спорить.

– Замечательно, – хрипло ответил Корсаков, и я сама поняла, что объятия затянулись.

Смущённо отошла и провела по волосам.

– Перед отъездом мне надо посетить парикмахерскую.

Он хмыкнул:

– Не жалко?

– Жалко, но не ходить же с выстриженным клоком.

Ночью мне снились кошмары о похищении, но просыпаясь, я помнила, что Алекс меня спас. Я и правда перегнула палку, теперь буду вести себя лучше.

Алекс

Первые три дня Агата была шёлковой. До дрожи непривычно. Она ходила по дому тихо, не разговаривала, смотрела на меня огромными серыми глазами почти доверчиво.

Её покорность ещё больше выращивала во мне тёмные и неправильные чувства. Я долго не выдержу такой Агаты и точно сорвусь.

Невыносимо также смотреть на её бездумные выходки. Сегодня девушка зашла на кухню в моей футболке. Та едва прикрывала округлые и соблазнительные бёдра. Босые ступни на холодном полу, выпирающие ключицы, оголённые ноги – всё это в совокупности будило во мне звериные и дикие инстинкты.

– Что? У меня нет вещей, – пожала она плечами, поймав мой взгляд. – Ты же не дал заехать домой.

Я резко отвернулся к кофемашине, сжал столешницу до побелевших костяшек и медленно про себя считал.

А перед глазами её длинные и гладкие ноги.

Девушка подошла к соседним шкафчикам и потянулась за чашкой на верхней полке. Мелькнула полоска кружевных белых трусиков.

– Сегодня привезут твои вещи, – процедил я и почти вылетел из кухни.

Потому что мог сделать то, о чём бы пожалел.

На четвёртый день Агата начала… размораживаться и превращаться в обычную Агату. Сперва по мелочи. Когда я просил не включать музыку громко, она фыркала. Глаза закатывала на мои слова об ужине вместе. Или демонстративно глубоко вздыхала, стоило мне поставить тарелку с едой.

А это отдельная тема. Она вегетарианка, а я нет. Но её вегетарианство, скорее, выглядело как медленное и глупое самоубийство: одни листья и смузи непонятных цветов. Сама Агата с каждым днём казалась всё бледнее. Под глазами тени, худая.

– Ешь, – протянул я ей приборы.

Девушка взглянула на тарелку с омлетом и творогом и бросила:

– Я не ем яйца.

– Это не мясо. Ешь.

Я тоже устроился напротив. У меня на завтрак тот же омлет, но ещё и с беконом.

– Алекс, я сама решаю, что мне есть!

Вот уже в глазках зажёгся привычный злобный огонёк. Честно, я по нему уже скучал.

– Ты весишь сорок семь килограммов. Это дистрофия.