Он? Ледяно-жаркая эфирная сила загудела в груди.

— Мы сражались… ну, если это вообще можно назвать сражением, — сказала она с натянутым смешком. — Древние, те, что под землёй? — Её сердце ускорило ритм, и моё за ним. — Они невероятно могущественны, Кас.

Я посмотрел на бледнеющие красные отпечатки на её шее.

— Айдан говорил то же самое. И ещё сказал, что ты была не одна. Что с тобой был кто-то вроде него. Холланд?

— Да, но его вырубило.

Мои ноздри раздулись.

— Ты осталась одна?

Прижав пальцы к моему подбородку, она подняла мой взгляд к себе.

— Да, но я в общем справилась. И Холланд всё-таки вывел меня оттуда до… — её грудь резко поднялась. — До того как город, в котором я была, полностью уничтожили.

— Ты не должна была сражаться в одиночку. И не должна была чувствовать всю эту боль и смерть, — сказал я. — Я бы отдал всё, лишь бы занять твоё место, чтобы ты не пережила этого.

— Я знаю. — Она обвила меня рукой за шею и коснулась лбом моего. — Но со мной всё хорошо. Честно, Кас. Я в порядке. Ты же видишь.

Выдох сорвался хрипло. Я видел, что с ней всё в порядке. По крайней мере физически. Синяки заживут. Но я ощущал вкус её печали и знал: то, что она увидела и пережила, останется с ней.

— Я в порядке, — повторила она. — Ты ведь видишь это, правда?

Я закрыл глаза.

— Вижу.

— Правда?

Я кивнул, даже когда предупреждение Айдана громом звучало в голове: она не неуязвима.

Три коротких слова преследовали меня. И будут преследовать. Леденящий страх пронзил нутро. Что, если бы она не справилась? В прошлый раз, когда я держал её так близко, целовал так жадно, это могло стать последним разом для нас обоих. Одна мысль об этом была больнее, чем костяной клинок, вонзающийся в грудь. Страшнее всех секунд, что я провёл узником Кровавой Короны.

Поппи напряглась в моих объятиях.

— Ты в порядке?

— Я… — её забота заполнила горло, и я знал: она чувствует то же, что и я. Притворяться бессмысленно. — Я был так… — я зажмурился, подбирая слова, чтобы хоть как-то передать, как до чёрта мне было страшно. — Когда ты исчезла, я не знал, где ты и что переживаешь. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким беспомощным.

Она обхватила ладонями мои щеки.

— Мне так жаль.

— Не надо. — Я раскрыл глаза и откинулся, чтобы мы смотрели друг другу прямо в них. — Не извиняйся за то, что не могла контролировать. — Я обхватил её запястья. — Я понимаю: у тебя не было выбора.

Поппи провела пальцами по моей щетине.

— И всё же мне ненавистно, что ты должен был за меня волноваться, когда я ушла. Я… — в её аромате тёплой ванили смешалась острая нота вины. — Я бы хотела, чтобы тебе не пришлось через это проходить. Чтобы ты не волновался. Чтобы ты был… — её вдох сорвался, глаза жадно искали мои. — Я бы хотела, чтобы ты не провёл ни секунды в страхе. Я бы забрала его у тебя, если бы могла. Я бы сделала всё—

Я двинулся, не отдавая себе отчёта, и поймал её губы. Такие мягкие, чёрт побери. Совершенные, когда приоткрываются. Пальцы скользнули в её волосы, язык коснулся кончика клыка, и я собирался отпрянуть. Но её тихий стон свёл меня с ума.

Пальцы Поппи зарылись в мои волосы, и она целовала с такой жадной страстью, что это клеймом ложилось на душу, прожигая позвоночник раскалённой молнией желания.

Этот поцелуй должен был быть всего лишь поцелуем… тем, который я не мог не подарить, прежде чем отпустить Поппи. Я хотел быть благоразумным. Пока её не было, рассвело и снова стемнело, а нам ещё нужно было поговорить обо всём: о Вознесённых, о Пенсдёрте, о том, что наговорил Айдан, о том, что случилось за Пеленой и в Иллисиуме. Но кого я обманывал?

С ней поцелуй никогда не бывает «просто поцелуем».

Стоило лишь почувствовать её губы, её тело рядом — и ничего, абсолютно ничего больше не имело значения.

Желание густой волной наполнило кровь, аромат жасмина вокруг стал ярче, а вкус её возбуждения раскрылся во рту — пряный, дымный, с тенью сладости.

Я жаждал её.

Жаждал ощутить, что она рядом. Что она цела. Мне просто нужна была она.

Всегда.

Глухой, хриплый стон вырвался из груди, когда она двинулась в такт моему безумию, обвивая бёдрами. Я жаждал её так сильно, что бёдра сами подались вверх, вызывая ещё один её тихий стон. Её ногти скользнули по моей груди, посылая дрожь по спине. Боги, я был твёрд как камень. Жадный. Одержимый.

Меня всегда поражало, как легко она будит во мне это. Иногда достаточно одного взгляда. Лёгкого касания. Чёрт, просто оказаться с ней в одной комнате — и я уже горю. Никто, абсолютно никто, не обладал такой притягательностью, такой властью надо мной. И я не хотел, чтобы кто-то другой когда-либо обладал ею.

Но Поппи…

Она была для меня всем.

И ведь с ней за Пеленой могло случиться что угодно. Всё ещё может. Это воспоминание било холодом.

Эфир дрогнул в груди, когда я поднялся с ней на руках. Ещё один озноб прошёл по телу, когда она обвила ногами мои бёдра.

Её тепло проникало в меня, пока я поворачивался и опускал её на постель. Наши губы не разъединялись, пока я двигался в ритме её тела.

— Кас, — выдохнула она мне в губы, переплетая пальцы с моими волосами. Её бёдра тянулись навстречу, ища, требуя.

Я простонал от звука её голоса и углубил поцелуй, вкладывая в него всё: тревогу, страх, злость.

Это было безумие. Она вцепилась в спину моей туники, пальцы дрожали, поддевая ткань вверх. Наши губы разомкнулись, когда я приподнялся и стянул рубаху. Её дыхание сбилось в быстрые, короткие вздохи, а я смотрел на неё сверху. Слишком уж она была одета.

— У тебя особые чувства к этой мантии? — спросил я, скользя пальцами по её плечу.

Её брови сдвинулись.

— Нет?

Я пригляделся к одежде, вспомнив, что ушла она лишь в ночной сорочке.

— Где ты её взяла?

— На горе Лото.

Пальцы замерли на изящной вышивке, и я поднял взгляд.

— Придётся потом объяснить.

— Потом, — прошептала она.

— Несомненно.

Пальцы, скользившие по узору, обхватили края мантии. Одним резким движением я приподнял её корпус. Пуговицы треснули и посыпались, воздух прорезал резкий звук рвущейся ткани. Мантия разошлась по плечам и вдоль спины.

Её рот приоткрылся.

— Ты мог просто развязать пояс.

Я откинулся назад.

— Слишком нетерпелив.

— Думаю, заняло бы столько же времени, — заметила она. — Кажется, эта мантия принадлежала…

— Знаешь что? — я сбросил штаны быстрее, чем когда-либо. — Мне плевать, Поппи.

Её взгляд скользнул по моему телу, задержался на груди, животе и двинулся ниже. Голубой, зелёный и коричневый в её глазах закружились вихрем. Её пьянящий аромат стал гуще, и я понял: о мантии она больше не думает.

Она прикусила нижнюю губу, блеснув кончиками клыков. Мой член дёрнулся, когда я наклонился к ней.

Она шепнула, едва касаясь пальцем моей ключицы, что я прекрасен.

Я почувствовал, как жар поднимается к щекам, и провёл ладонью по её животу. Платье спустилось вниз, открывая грудь и собираясь мягкими складками на бёдрах. Она выглядела безумно соблазнительно, будто сама воплощённая дерзость.

— Не так прекрасна, как ты, — хрипло ответил я.

Её губы растянулись в широкой улыбке, и это зрелище одновременно обожгло меня и лишило самообладания. Я закрыл глаза, пытаясь удержать контроль — or хоть найти его — пока её пальцы скользили по моей груди и напрягшемуся прессу. Лёгкое, почти невесомое касание остановилось чуть ниже. Во рту вдруг ощутился сладковатый вкус — молоко с мёдом — и я открыл глаза, ошарашенный и тронутый до глубины души.

Её смелость сменялась робостью, и это завораживало. Я склонился и поцеловал её.

— Моя нежная, стеснительная королева… — прошептал я, и просьба сорвалась сама собой: — Дотронься до меня.

Она послушно обвила его ладонью, и каждое нервное окончание вспыхнуло огнём.

Поппи медленно провела рукой вдоль его тела, и у него по спине пробежала дрожь. Он застонал, прижимаясь носом к изгибу её челюсти, вдыхая опьяняющий аромат.